Дмитрий Ольшанский – Обманчивый рай (страница 41)
Пожалуй, лучшего подарка от своей любимой наложницы Мехмед ждать не мог и потому щедрость его была велика как никогда. Он выделил для ребенка и его матери новые, просторные покои рядом со своими собственными, а также приставил к ним гулямов[39], которые день и ночь охраняли двух самых дорогих для Мехмеда существ. Новой госпожой дворца стала Гюльбахар. Никто отныне не мог причинить ей вреда, и если за ее жизнь я теперь был спокоен, то о своей собственной я подобного сказать не смогу.
Своеобразный нрав шахзаде, его склонность к жестокости, поощрение разного рода подхалимов и доносчиков, выдвигали на первые роли далеко не самых приятных людей.
Одним из таких был отталкивающий проходимец по имени Али. Сын крупного османского полководца, он и сам успел отличиться в боях, совершая походы на территории Валахии и Трансильвании. Однако первые успехи вскружили ему голову и Али, желая превзойти славу своего отца, решился на осаду Белграда, где потерпел поражение. Эта неудача так разгневала султана, что он едва не зарубил незадачливого полководца, но, смягчившись, лишь выгнал его из дворца. Обозленный на весь мир, Али нашел себе пристанище в Манисе.
Безжалостный, высокомерный и алчный, он не внушал ничего, кроме отвращения, однако Мехмед не задумываясь приблизил опального полководца к себе, чем лишь подлил масла в огонь его тщеславия. Характер Али стал еще более вызывающим и наглым. Он не стеснялся в выражениях и открыто критиковал наставников принца, высмеивая даже почтенных улемов. Мехмеду все чаще приходилось выслушивать жалобы на своего любимца, однако никаких мер принц не принимал, что еще больше раззадоривало наглеца.
Один раз он окликнул меня в саду и, гадко усмехаясь, протянул кожаную плетку:
– Когда Мехмед вышвырнет тебя из дворца, – произнес он, – тебе понадобится эта вещь. Как и твой отец, будешь трудиться свинопасом. В нашей империи проживает много неверных, а среди них эта должность, как я слышал, самая почетная.
С большим трудом я подавил желание выхватить плетку у него из рук и как следует пройтись ею по спине этого напыщенного индюка.
– Мне неведомо, что будет дальше, – сдержанно ответил я. – Вот только меня вовсе не пугает перспектива стать свинопасом, ведь они могут отмыться от грязи. А ты – несчастнейший из людей, обречен вечно носить грязь в своей душе.
Али искал ссоры. Ударив его, я лишь потерял бы в глазах Мехмеда а то и подписал себе смертный приговор, но умирать из-за такого мерзавца мне вовсе не хотелось.
– Ах ты щенок! – вскрикнул Али и его маленькие злобные глазки налились кровью. – Ты еще пожалеешь! Сын паршивой гяурки!
Я старался не слушать его и шел через сад обратно во дворец, но он не унимался. Увязавшись за мной, сановник продолжал выкрикивать оскорбления.
– Грязный выродок! Однажды ты приползешь ко мне на брюхе и будешь умолять о пощаде! Слышишь, ты!
До дворца оставалось совсем немного, когда взбешенный Али, не выдержав моего спокойствия, схватил меня за плечо.
– Мехмед совершил большую ошибку, когда допустил тебя во дворец, – скрипя зубами, процедил он. – Но я исправлю это недоразумение…
– С каких это пор шакалы стали рассуждать о поступках льва? – услышал я голос впереди себя. Али-бей вскинул голову и, побледнев, отступил назад. На ступеньках дворца стоял телохранитель Мехмеда, Омар. Суровый янычар был облачен в красный, отороченный мехом кафтан с серебряными пуговицами. На боку в золотых ножнах висел длинный, слегка изогнутый клинок. Омар не сводил глаз с Али-бея, который застыл в полной растерянности, боясь вымолвить хоть слово.
– Молчишь? Это хорошо – подытожил янычар, проведя рукой по своим усам. – Болтуны при дворе живут недолго, а раскаиваться в молчании лучше, чем раскаиваться в сказанных словах.
Али-бей сглотнул.
– Этот неверный оскорбил меня! – набравшись смелости, вскричал он. – Разве мог я оставить это без ответа?
– Неужели? – Омар взглянул в мою сторону.
Я не произнес ни слова.
– Что ж, как говорил имам нашего оджака[40]: «Тот, кто посеял шипы, тому никогда не вырастить винограда». Будь почтительнее к слугам нашего господина, Али-бей, и тогда они станут платить тебе тем же.
– Я этого так не оставлю! – запротестовал вельможа. – Он должен понести наказание…
– Не тебе решать его судьбу, – сухо промолвил Омар, давая понять, что на этом разговор закончен. – А тебя, Константин, шахзаде просил как можно скорее явиться к нему.
Я кивнул, и мы направились во дворец, оставляя позади пышущего злобой Али-бея.
– Не стоило тебе провоцировать его, – негромко сказал янычар, когда мы проходили по длинному коридору, ведущему в покои принца. – Змея от своего яда не гибнет.
– Ползучих гадов я не боюсь, – ответил я. – Но коли их развелось здесь так много, не пора ли звать змеелова?
Янычар взглянул на меня. Как показалось, с одобрением.
– Дворцы всего мира кишат этими тварями, – горько усмехнулся он. – Здесь их благодатная среда, здесь они вырастают до невиданных размеров и, разевая свои ненасытные пасти, стремятся сожрать все вокруг.
– Что же в таком случае остается делать человеку, по воле случая, оказавшемуся среди них? – спросил я.
– Оставаться человеком – коротко ответил Омар. – Вопреки всему, что тебя окружает.
– И стать, таким образом, добычей?
Янычар вновь разгладил усы и задумчиво взглянув на меня:
– Кем быть: добычей или охотником каждый решает для себя сам. Не все хотят быть целью, но и не каждый может стать охотником. Мир издревле устроен именно так и не нам менять его порядок.
– А как же милосердие, доброта и сострадание? – возразил я. – Разве не эти чувства проповедуют ваши
Омар усмехнулся.
– Милосердие и сострадание прекрасны лишь тогда, когда они защищены силой оружия. Мои братья-янычары гибнут каждый день для того, чтобы какой-нибудь крестьянин в Анатолии мог вырастить урожай и накормить свое большое семейство, чтобы купцы спокойно путешествовали по дорогам империи без опасения, что их убьют или ограбят, чтобы муэдзины, как и прежде, призывали правоверных на молитву, а мудрый муфассир[42] толковал и доносил до людей слова Аллаха о добре и справедливости. За все хорошее в этом мире приходится расплачиваться кровью, и тем, кто ее проливает, не время думать о милосердии. Пусть о добродетелях рассуждают ученые и богословы, ибо мы, те, кто вынужден творить зло во имя порядка, даем им такую возможность.
Омар, без сомнения, знал, о чем говорит. Легко рассуждать о добре и зле, когда ты сыт, обут и одет, когда у тебя есть крыша над головой, стол ломится от яств, а в чашах плещется теплое вино. Но едва ли такие мысли посетят рабов, оторванных от дома, матерей, которые не могут прокормить собственных детей, крестьянина от рассвета до заката трудящегося в поле или солдата, отдающего жизнь по прихоти своего господина.
Созданный нами мир уродлив и несовершенен. В его основе заложены принципы, далекие от справедливости, и виной тому – мы сами. Мы рвем у жизни кусок за куском, заботимся лишь о собственном благополучии, остаемся глухи к чужой беде, и если в конце этого пути, к нам приходит богатство и власть, мы с отвращением озираемся вокруг и укоряем человечество за его дикость, безнравственность и ущербность. Но разве мы имеем право судить других? Разве сами являемся примером добродетели и смирения?
Все эти мысли проносились в моей голове подобно стае взметнувшихся в небо птиц, чье спокойствие было нарушено внезапным появлением охотника. Даже войдя в покои Мехмеда, я не смог отбросить их от себя.
Сам принц находился в крайне приподнятом настроении и, едва завидев меня, поспешил поделиться новостью:
– Завтра мы возвращаемся в Эдирне!
Это известие слегка ошеломило меня, вырвало из плена прежних мыслей:
– Что-нибудь случилось? – поинтересовался я.
Мехмед улыбнулся, и улыбка эта напоминала скорее оскал хищного зверя, который увидел лакомую добычу.
– Венгры пошли на нас войной, и отец приказал мне явиться в столицу.
– Он хочет оставить тебя своим наместником? – предположил я.
– Нет. – Мехмед горделиво вскинул подбородок. – На этот раз я отправляюсь в поход против неверных вместе с ним. И ты, кстати, тоже. Будешь описывать наши славные победы для потомков.
– Ты хочешь, чтобы я наблюдал за гибелью тех, с кем раньше стоял в одном строю? Это немыслимо!
Улыбка Мехмеда вмиг улетучилась.
– Я не спрашивал твоего мнения, Константин. – Тон принца стал угрожающим. – Это приказ, а не просьба. А в этом дворце мои приказы не обсуждаются.
Я смиренно опустил голову.
– Прости, кто я такой, чтобы оспаривать твою волю? Всего лишь раб – вещь в обличии человека. Без голоса, без желаний, без мыслей.
Мягкая улыбка вновь тронула уста Мехмеда.
– Тебе ли горевать о своей судьбе? – усмехнулся он. – Ты, который каждый день купается в лучах моего благодушия? Ты, которого я одарил всеми возможными почестями?
– Я благодарен тебе за все, – ответил я, – но никакие богатства и титулы не вернут мне свободу, которую у меня отняли.
Мехмед удивленно поднял брови.
– И что ты сделаешь, если я подарю ее тебе? – спросил он, внимательно глядя на меня.
– Я бы вернулся на родину, которую покинул много лет назад. Нашел дом, в котором жил когда-то, узнал о судьбе своих родных…