Дмитрий Николов – Рассказы 9. Аромат птомаинов (страница 15)

Виктор набрал воздуха в грудь, чтобы заорать от ужаса, и почти сразу задохнулся, когда вонь от трупа проникла глубоко в легкие.

Он нашел тело, которому принадлежала голова в кастрюле.

То, что было за дверью, захихикало на разные старушечьи голоса.

Он сидел в ванной уже почти полчаса. Тварь то затихала, то снова начинала скрестись и дергать ручку. Последнее затишье длилось чересчур долго.

– Ви-итенька, – ласково позвали из-за двери. – Открой бабушке.

Виктор все-таки выплюнул капроновый чулок и завыл не своим голосом. Сидя в вонючей комнате с расчлененным трупом в ванне, он принялся лихорадочно наматывать на шею удавку, не помня себя от ужаса. Лучше так, чем ждать, пока нечто вломится и сделает из него очередной «самовар».

– Э, нет.

Дверь распахнулась, щеколда отлетела на пол, ударившись о кафель. Виктор завизжал.

– А бабушку поцеловать?

На него пахнуло корвалолом, гнилью и тяжелыми духами.

– Суп готов. Сейчас самоварчик поставим…

Она взяла его за волосы и смачно, мокро расцеловала лицо.

Александр Дедов Здесь начинается Похьёла

Наступил новый тысяча девятьсот сорок шестой год. Газеты всего мира до сих пор обсуждали детали минувшей войны, но главное – немцев здесь больше нет, русские взялись налаживать жизнь у себя дома, и от Финляндии все наконец-то отстали. Это была первая за много лет по-настоящему спокойная зима! А какая зима в Лапландии – тут и не передашь словами, тут видеть надо! Настоящая сказка, будто открытка ожила.

Олави Паавинен очень любил неторопливо прокладывать лыжню сквозь зимний лес. Тишина, лишь слышен хруст снега. Щеки у Олави одутловатые, румяные, под носом густая щеточка жестких заиндевелых усов. Весь он как-то крепко сбит, низок и широк, похож на хмурого сухопутного моржа, только бивней не хватает. Не любят люди Олави Паавинена, говорят, что колдун он и душу дьяволу продал, а в ответ Олави не любит людей. Такая у него с местными взаимность, зато все честно и без обиняков. Живет он на отшибе – десять километров от древни Киттиля, прямо за его домом начинается древний сосновый бор; и совсем бы хорошо жилось Олави, если бы не соседка. Старая саамка нет-нет да приставала со своими бесконечными разговорами. «Вот не ходишь ты в церковь, – говорит бабка Ханнеле. – Земля тело твое не примет. Помрешь, старый, я-то тебя похороню, зиму перележишь, а по весне земля кости вытолкнет, да волки их по лесу растащат. Креститься надо, Олави».

Но Олави не хотел идти в церковь. Дед его был шаманом, дед его деда был шаманом, все в его роду шаманами были, зачем Олави креститься? Ему старые боги помогают!

Еще до того, как немцы пришли, в Зимнюю войну, бывало, Олави положит на камень кусок оленины да бутыль самогону и разведет костер вокруг. Сам жиром обмажется и винтовку свою обмажет, подождет, пока бутыль самогону от жара не лопнет, а потом шагает в пламя. Огонь не кусает – это Укко, отец небес, благословил. Метко бьет винтовка после благословения Укко. Спасибо тебе, громовержец! Уж сколько рюсся полегло в этих лесах.

Бабка Ханнеле была женщиной доброй. Бывает, заболеет Олави, она ему чаю сделает, жиру с перетертыми ягодами принесет. Добрая соседка, если бы не болтовня без умолку. Муж ее вместе с Олави воевать ушел, да предал старую веру – это его и сгубило. Помолился бы своим богам, глядишь, и домой бы вернулся невредимый. А теперь некому оленей пасти, оставила себе старуха двух, а остальное стадо продала.

Лес приветливо расступился, открывая дорогу к почернелому деревянному дому. Олави снял лыжи, поставил рядом винтовку и уселся на завалинку – трубку курить. Только он чиркнул спичкой, набрал полный рот дыму, как за калиткой показалась бабка Ханнеле.

– Ой, нет, только не ты… – сказал Олави. – Чего тебе опять от меня нужно, старая?

– Да вот, проведать тебя пришла. Поглядеть, не сожрал ли медведь Паавинена.

– Цел, как видишь. А теперь иди домой. Если нечего больше по делу сказать, не царапай воздух своим скрипом.

– Женщина тут одна тебя ищет. Мой племянник ее сюда направил, сказал, что по твоей части дела. Только ты помочь можешь.

– Вот ты свалилась на мою голову! Мало было тебя одной, так еще и племянник! Двадцать лет его не видел и еще столько же не видать бы… С чего я вообще кому-то должен помогать? Я как в деревне появлюсь, все ставни закрывают или вслед крестятся, того и гляди на рогатину посадят. А я им помогать, ага, так и разбежался.

– Злой ты, Олави. Это демоны тебя за кишки дергают! Вот ты весь и красный да трясешься. Не примет тебя Бог! Помог бы доброму человеку, тем более что беда ее по твоей, бесовской части.

– Это отец Сергий на ваших православных проповедях рассказывает? Не буду я никому помогать и точка.

– Ну ты хоть выслушай человека, морж ворчливый. Ну хоть ради меня. Помнишь, как ты в прорубь провалился, потом с жаром лежал целый месяц? Кто тебе суп варил, кто тебе ягоды с жиром перетирал, кто тебя, тяжеленного, переворачивал, чтобы травяным отваром обтереть?

Совесть всколыхнулась где-то в глубине черствой души Паавинена, будто простокваша по кишкам растеклась.

– Ладно, бабка! Но только ради тишины. Выслушаю твоего человека, и чтобы месяц на моем пороге не появлялась!

– Идет! – заулыбалась старуха и поманила Олави следом за собой. – Она у меня остановилась, поживет пару дней и уедет.

Дома у старухи царила необычайная чистота. В комнате уютно пахло жареным луком и свежеприготовленной рыбой. Рядом с печкой посреди огромной комнаты стоял стол, за ним сидела стареющая, но все еще красивая женщина. Кожа как снег, волосы собраны в аккуратную русую косу, выразительные серые глаза внимательно ловят каждое движение.

– Заходи, Олави, познакомься – это Мария, – скрипела бабка Ханнеле.

– Здравствуйте! – Гостья поднялась с места, но, поймав на себе колючий взгляд шамана, тут же уселась обратно.

Олави нахмурил кустистые брови, фыркнул и пододвинул к себе табуретку. Уселся подальше – показать свое нарочитое нежелание говорить.

– Откуда ты такая взялась здесь?

– Я из Швеции приехала срочным рейсом. Сюда пришлось на попутках добираться. Красиво у вас тут, но ни проехать, ни пройти.

– И хорошо! А то, глядишь, каждый раз кому-нибудь да нужен буду. Далеко племянник этой карги забрался. Чего хотела-то? Ханнеле говорит, тебя там что-то «по моей части» интересует.

Глаза Марии наполнились слезами и стали похожи на два глубоких озера, впрочем длилось это всего секунду. Женщина собралась с силами, сморгнула скорбь и стала рассказывать:

– Сын ко мне по ночам приходит. Говорит, потерялся, теперь в какой-темной и холодной стране обитает. Мерзнет… – голос Марии дрогнул. – Каждый раз как приходит во сне – возле костра сидит, а согреться не может.

– Х-ха! – хохотнул Олави и тут же ойкнул: бабкин кулак больно ударил под ребра. – Здесь начинается Похьела, отсюда и до севера Норвегии и Швеции. Это сейчас на картах три разных страны, а в старину была наша с саамами земля. Умер твой сынок. Если не похоронили по вашим христианским обычаям, или вдруг где-то в лесах закоченел – все, дух его Манала забрала. Оттуда до снов живых – все равно что рыбу рукой в озере поймать: тяжело, но возможно. Кем был-то твой сын?

– Лешенька мой… Романтичный мальчик! Мы ведь из русских дворян… Как гражданская война началась, эмигрировали в Швецию. Жили как прежде, бед не знали, муж обжиг керамики наладил, открыл цех в двух километрах от Гетеборга. А Лешеньке – ему все это противно было… Бывало, сидит вечером, настроит радио и слушает пламенные речи коммунистов. Сбежал в Россию, а потом пропал, прямо перед Зимней войной. Шесть лет уже ни сна, ни покоя!

Лицо Олави впервые за весь разговор приобрело выражение брезгливое.

– Рюсся, значит. Ну, если рюсся, может и я его положил, из этой самой трехлинейки. – Олави похлопал по винтовке у себя на коленях. – Я не Симо Хяюхя, чтобы считать красные звезды, но вашего брата знатно побил. Если и правда я его в Маналу отправил, прошу прощения, но война есть война…

– Я все понимаю, Олави. Понимаю и не виню тебя. Но как мне его вызволить из этой Маналы? Если он не перестанет мне сниться, то меня саму скоро придется хоронить…

– Ничем не могу помочь. А теперь извините, мне пора.

Олави крякнул и поднялся с табурета, опираясь на винтовку как на трость. Шаман неуклюже зашлепал к выходу, в спину ему прилетело истеричное «пожалуйста». Он обернулся и увидел Марию: всего за мгновение ее лицо сделалось пунцовым, сопли и слезы смыли былую выдержку.

– Пожалуйста, шаман, умоляю тебя – помоги! Я заплачу, у меня есть деньги.

– Деньги мне не нужны, – ответил шаман, набивая трубку свежим табаком. – Мое богатство вокруг меня. Лес, озера, рыбы и звери, все это дороже любых денег.

Олави ухмыльнулся и направился было к выходу, но рыдающая русская женщина снова его остановила.

– Твоя сестра, она живет в Хельсинки, я знаю! Коммунисты отобрали у нее ферму под Хаминой в сороковом году. После Зимней войны эта ферма отошла властям. Я… У меня есть связи в парламенте, я могу помочь с документами. Ферма вернется твоей сестре.

Лихая ухмылка спряталась под тяжелыми усами. Олави нахмурился, пыхнул трубкой и покачал головой.

– Ох уж эти рюсся… Изворотливые, что твой уж! И что мне теперь, на слово поверить? Какие гарантии дашь?