Дмитрий Наумов – Стихи и рассказы (страница 5)

– К государю? – переспросил поэт. – Ну, назначено, значит, назначено. Не волнуйся, милая, русские поэты меру знают. – Он вдруг привалился к Васиному плечу и через секунду захрапел.

– Василий Сергеевич, помогите положить его на диван, – сказала Натали.

Вася, пошатываясь, встал, и они вместе уложили поэта на диван. Хозяйка взяла плед, сложенный на кресле рядом, и стала укрывать им мужа.

– Василий Сергеевич, Александру нужно отдохнуть, завтра важный день для него – не обессудьте.

– Понимаю, – сказал Вася. Он пытался не шататься перед дамой. И это получалось с трудом. – Вы позволите, я напишу ему пару слов. – Вася показал пальцем на письменный стол.

– Извольте.

Вася подошел к столу. На нем в правом углу стояла изящная чернильница в виде арапчонка, из которой торчало несколько перьев. Вася не умел пользоваться такими письменными принадлежностями, поэтому, когда взял одно из перьев, то сразу испачкал пальцы чернилами. Он поискал глазами чистый лист, взял его и коряво, как мог, написал несколько слов. Положив листок в центр стола, он бросил на него перо и обернулся. Наталья Николаевна как раз закончила укладывать мужа.

Они вышли из кабинета и пошли по коридору к выходу.

– Вы действительно детский поэт? – спросила хозяйка дома, идя рядом с Васей и периодически его поддерживая, когда он уж слишком заваливался в ту или другую сторону.

– В каком-то смысле, – неопределенно ответил Вася.

– Вы, видно, произвели сильное впечатление на Александра – никогда его таким не видела.

Они спустились на первый этаж и вышли во двор.

– Всего хорошего, Василий Сергеевич. Дорогу найдете? Вон в ту арку. – Она показала рукой направление. – Заходите завтра к вечеру, я думаю, Александр будет рад вас видеть.

– Непременно, – сказал Вася и хотел приподнять цилиндр, а потом вспомнил, что оставил его в гостиной в изрядно потрепанном состоянии. «А, ну и черт с ним», – подумал он, и, пошатываясь, пошел к арке.

Он точно помнил, что когда входил сюда, никаких дверей в проходе не было. Сейчас же дорогу ему преградила высокая деревянная стена, упиравшаяся как раз под своды арки, и посередине была большая деревянная дверь с золоченой ручкой. Не придав этому большого значения, Вася ухватился за ручку, открыл дверь и оказался на набережной Мойки.

Действительность отрезвила его почти сразу. Мимо, сигналя, проехал серый джип. В бок кто-то толкнул, от чего Вася отступил на пару шагов назад. Проходящий мимо мужик зло посмотрел на него и пошел дальше.

Был вечер. В окнах домов напротив горел свет, а на набережной – фонари. Воздух был наполнен звуками проезжающих машин и голосами людей. Где-то играла музыка, у Дворцовой площади стояло несколько автобусов, и кто-то в рупор зазывал народ на очередную экскурсию по городу.

Вася стоял, прижавшись к деревянной двери, постепенно приходя в себя. Он обернулся и подергал ручку. Дверь была закрыта. Подняв глаза, он увидел табличку, которая гласила: «Посещение музея-квартиры Пушкина с 10:00 до 18:00». «Сейчас уже часов десять вечера», – подумал он. – Однако что за наваждение? Это что, уже белая горячка?!»

Вася не на шутку встревожился и полез в карман за сигаретами. Карман был там, где и должен быть в короткой кожаной куртке. Вася посмотрел на себя сверху вниз. Одежда была его: синие джинсы с дыркой чуть выше коленки, коричневые грязные ботинки на шнурках и кожаная куртка. Он достал сигарету из пачки, засунул в рот и вздохнул.

– Если это белая горячка, то прикольно, – сказал он вслух и улыбнулся.

Вася поднес зажигалку к лицу и глаза его округлились. Пальцы правой руки были испачканы чернилами…

Александр Сергеевич проснулся в семь утра. Голова была как ватная, но не болела. Он, кряхтя, сел на диване, и, запустив руки в густую шевелюру, оперся локтями о колени. Посидев так, скрючившись, минут пять, он поднялся и неровной походкой засеменил к шкафу, где была открыта потайная дверца. Достав графин с темной жидкостью, он через край стал жадно пить. Опустошив где-то четверть, выдохнул и вытер рот ладонью.

– Хороший квасок, то, что надо, – сказал он вслух.

Поставив графин на место, поэт подошел к столу и вдруг увидел белый лист бумаги, на котором лежало перо, оставившее кляксу в углу листа, а сверху было что-то написано. Он поднял листок, прочитал, опустился на стул и уставился в одну точку.

Надпись гласила:

На Черной речке стреляй первым.

Кошка

Выпив чаю, разомлев немножко, Развалившись томно на кровати, Глядя в потолок, я глажу кошку, Про нее и расскажу вам, кстати… Года два она живет в квартире, Научилась кушать там, где надо, Писает и какает в сортире, И, я думаю, что жизни своей рада. У нее нет пышной родословной, Папа был на кошек слишком падкий, Свою маму вряд ли она помнит, Что живет сейчас на Петроградке. Не скажу, что ласковая очень — Может зашипеть и покусаться, Но весной, когда кота вдруг хочет, Лезет целоваться и ласкаться. Вечером приходишь ты усталый, Не в себе, спал плохо прошлой ночью, А она потерлась, помурчала, Рада, думаешь? Нет, просто кушать хочет. И всегда, хоть в будни, в выходной ли, Утром, когда сон чудесный снится, Как комар, становится назойлива, Что приходится лишь встать и покориться. Если в доме кошка изначально, Есть места, ей облюбованы давно, Выбирать она их будет неслучайно — Там, где выше, где теплее, где окно. Бегает, задрав пушистый хвост, И играет с тем, что подвернется, Глядя на нее, любой нарост Негатива или боли рассосется. Согласитесь, сидя в мягком кресле, Голову откинув на подушку, На душе вдруг полегчает, если Кошку мнешь, как мягкую игрушку…

Крот

Дима копал уже второй час. Он вскопал одну грядку, она была очень длинной. Попадались какие-то корни, которые приходилось выдирать, но он справился. Сейчас нужно было вскопать еще одну и все, можно ехать домой. Дома в холодильнике стояла пара пива, еще водочки немного осталось – красота. Дима постучал штыком лопаты по стволу рядом растущей яблони, чтобы сбить налипшую землю, и подошел к следующей грядке. «Да, работы много, но если постараться, за часик управлюсь», – подумал он и с остервенением воткнул лопату в землю.