Дмитрий Наумов – Стихи и рассказы (страница 4)
– То-то и оно! – Пушкин подпрыгнул на диване, от чего содержимое бокалов у обоих все-таки пролилось на пол. – Детям читал. И как, понравилось детям?
– Еще бы!
– А сколько лет детям?
– Ну… – Вася немного замялся. Своих детей у него не было, а детям друзей, которым он действительно читал стихи Пушкина, было…
– Лет семь, наверное, – предположил он.
– Вот! – воскликнул поэт. Он был слишком эмоционален. – Семь лет! А младше? Те, которые младше?! Им нужны простые стихи, короткие. Простые рифмы: елки – волки, кошки – дорожки, чтобы они говорить учились. Языку русскому учились, понимаешь?
Он снова вскочил с дивана, встал напротив Васи и чокнулся с его бокалом.
– Давай еще что-нибудь! – с азартом сказал он. – Ну?!.
Вася замешкался. Стихи, которые он только что прочитал, были в его голове с детства, он их помнил наизусть. Они ему самому нравились – еще в третьем классе на Новый год читал их пред Дедом Морозом. Что же еще? Может, Чуковского? И Вася влепил Чуковского – из того, что помнил:
Лицо Пушкина покраснело, глаза закатились. Вася испугался, что сейчас с поэтом случится удар. Он даже на миг представил заголовки газет: «Великий поэт умер, распивая с незнакомцем настойку на облепихе с клюквой». Но потом голова поэта запрокинулась, и стены кабинета сотряс громкий хохот.
– БАРАБЕК!!! – сквозь смех кричал светило русской поэзии. Он снова упал рядом с Васей на диван и смеялся еще минут пять, стуча ногами по полу.
Немного успокоившись и переведя дух, он посмотрел на Васю, вытирая выступившие слезы.
– Откуда ты эти образы берешь? Кто такой Барабек?
– Ну… – Вася задумчиво надул щеки, пытаясь найти нужный ответ. – Так. Для рифмы просто…
– Для рифмы, – повторил поэт. Он встал с дивана и немного шатающейся походкой пошел к потайной дверце шкафа.
Пустая бутылка с настойкой валялась на полу под диваном. Вася допил остатки содержимого своего бокала и только сейчас почувствовал, что сильно пьян. Ну не то чтобы сильно – говорить он мог членораздельно, но страх перед ситуацией, а главное, перед исторической личностью, которая сейчас копошилась в импровизированном баре, исчез полностью.
– Смородина! – послышалось у шкафа. – Натурально, смородина!
Пушкин, наконец, вынырнул из недр, и в руках у него была бутыль с темной жидкостью. Он нетвердой походкой подошел к Васе и протянул ему бутылку.
– Это тоже Нащокина подарок. Ох и знатные у него в деревне настойки делают.
Вася принял увесистую бутыль, понюхал у горлышка и по голове разнесся терпкий запах смородины вперемешку со спиртом.
– Давай, – сказал поэт, садясь рядом и протягивая бокал.
Вася попытался налить, но в глазах бокалов было почему-то два. Он выбрал правый и вроде попал – оба стали наполняться темной жидкостью. Посмотрев в глаза хозяину, он обнаружил вместо двух глаз четыре.
– Послушай, Александр Сергеич, а ты говорил, что завтра тебе к государю, на эту, как его… – Вася пытался найти нужное слово. – Во: на аудиенцию, – с трудом выговорил он.
Четыре глаза непонимающе моргнули несколько раз. Вася мотнул головой, и глаз снова стало два.
– К государю? – повторил Пушкин. – К государю – это святое. Умнейший человек, но дурак.
– В смысле? – не понял Вася. Он как раз наливал себе и остановился. – Как это?
– А, – поэт махнул рукой. – Как это, как это – так это. Вот смотри: я камер-юнкер, представляешь? Камер-юнкер, мать его. Пушкин – камер-юнкер, понимаешь?!
– Нет. – Вася слизнул с горлышка бутылки каплю.
– Меня знает вся Россея, а я только камер-юнкер, – с горечью сказал поэт. – И выше не дают. Чувствую, так в этом чине и похоронят.
Вася поставил бутылку на пол рядом с диваном и повернулся к сидящему рядом собеседнику.
– Вот что я тебе скажу, Алексан Сергеич, – произнес Вася заплетающимся языком. – Неважно, в каком чине тебя похоронят, ты уже бессмертный. Ты «Евгения Онегина» уже написал?
– Написал, – кивнул поэт.
– А эту, как ее, «Руслана и Людмилу»?
– Угу.
– Ну и все, значит, дело в шляпе. Через двести лет оперы по ним будут ставить и фильмы снимать.
– Что снимать? – поднял брови Пушкин. Глаза его при этом были полузакрыты. – Какие фильмы?
– Художественные. – Вася на миг задумался, посмотрел на поэта, потом на бокал и сделал большой глоток. – А, не бери в голову, у вас еще это не изобрели.
– Не изобрели, – повторил Пушкин.
– Давай лучше споем! – Вася потряс захмелевшего поэта за плечо, от чего его кудрявая голова мотнулась из стороны в сторону.
– Давай, только у меня слуха нет.
– Серьезно? У Пушкина нет слуха?
Поэт мотнул головой.
– Вот это да, это же историческое открытие! – воскликнул Вася. – Ладно, давай я начну, а ты подхватывай.
Вася попытался сосредоточиться, вспоминая какую-нибудь застольную песню, набрал в грудь воздуха и затянул:
Наталья Николаевна Гончарова (ныне Пушкина), сидела в спальне и делала вид, что читает. Спальня находилась по соседству с кабинетом, и она пыталась уловить звуки, которые доносились из-за стены. Стены были толстые, слышимость плохая, но когда за стеной запели, это услышала и она.
Натали решительно захлопнула книгу, резко поднялась и вышла в коридор. Здесь пение слышалось громче. Из дальней по коридору двери высунулось удивленное лицо служанки, и та вопросительно посмотрела на барышню. Наталья Николаевна махнула рукой и лицо исчезло. Она подошла к двери в кабинет и резко, без стука, отворила.
В нос сразу ударил запах перегара с нотками смородины. На диване в обнимку сидели ее муж и давеча приглашенный господин. Они раскачивались (каждый держал в руке по бокалу) и напевали какую-то неизвестную протяжную песню. Она решительно подошла и встала напротив.
– О, Наташенька, познакомься, это Василий – детский поэт, – сказал Пушкин и улыбнулся.
– Мы знакомы, – произнесла Натали. Она подошла и решительно взяла у него из рук бокал.
– Александр, что здесь происходит? Тебе завтра у государя назначено, в каком виде ты предстанешь пред монаршие очи?