Дмитрий Миропольский – Тайна одной саламандры, или Salamandridae (страница 67)
Ответа не было долго.
– Ты ещё здесь? – подождав, спросила Ева, и Клара тихо сказала:
– Я не полечу без родителей.
Троица дружно посмотрела на Шарлеманя. Он отрицательно мотнул головой.
– Маму надо подготовить к перелёту, – нашлась Ева. – Папе лучше быть с ней. Оставлять её одну нельзя. Пока прилетай сама. Чем скорее врачи помогут тебе, тем скорее ты поможешь родителям. Если останешься дома, шансов не будет ни у тебя, ни у них.
– А как же… – Клара опять замолчала, но Ева догадалась, какой вопрос она хотела задать.
– С ним обсудишь всё при встрече.
Мунин сделал большие глаза и непроизвольно потянулся к телефону. Одинцов на всякий случай плечом отодвинул историка подальше.
– Он тебе ничего не рассказывал, чтобы не беспокоить, – продолжила Ева. – И сперва надо было договориться с клиникой насчёт тебя. А это почти невозможно. Экспериментальная программа. Секретные исследования. Даже мы сюда попали с большим скрипом.
– Дефорж помог? – уточнила Клара.
– Очень. – Ева покосилась на Шарлеманя. – Если бы не он, нас точно здесь не было бы.
Шарлемань сделал жест скрещенными руками – мол, пора заканчивать разговор, – и Ева попросила напоследок:
– Пожалуйста, ничего никому не говори. Куда летишь, зачем летишь… Ничего и никому. Для папы придумай что-нибудь нейтральное. Всё, мы тебя ждём.
Нажав красную кнопку, она вернула Шарлеманю телефон с долгим выдохом:
– Уф-ф…
– Почему Кларе нельзя взять с собой родителей? – спросил Мунин.
– Хотя бы потому, что мы договорились только насчет вашей девушки, – отрезал Шарлемань и, уходя, добавил: – Здесь всё не так просто. И вы понятия не имеете, чего это стóит.
– Вот кто настоящий подонок! – по-русски бросил ему вслед Мунин. Он ждал от компаньонов сочувствия, но Ева промолчала на радостях – её мысли были заняты скорым появлением Клары, а Одинцов неожиданно возразил:
– Шарлемань прав. Какие претензии?
Мунин опешил:
– Вы его защищаете?!
– Вношу ясность. Есть конкретная ситуация. Ты сказал, что хочешь Клару, и получил Клару. О родителях, как я понимаю, изначально никто не заикался. А насчёт лечения – мы видим только внешнюю сторону дела и не знаем, что внутри. Шарлемань прав.
– Да плевать я хотел!
– Не скажи. – Одинцов, как и Ева, сел на бортик площадки, усыпанной белым песком, и вынул из кармана сигареты. – Случилась у меня одна история много лет назад…
В семидесятых годах камбоджийские «красные кхмеры» напали на соседний Вьетнам и были разбиты, а страна частично оккупирована. Лет через десять вьетнамцы ушли, но гражданская война продолжалась. Китай неофициально поддерживал «красных кхмеров», которые контролировали провинции на границе с Таиландом – западнее нынешнего Сиануквиля. Сразу за границей тайцы устроили фильтрационные лагеря для беженцев из Камбоджи. А Советский Союз уже давно разругался с Китаем и тайно помогал Вьетнаму. К этой помощи в конце восьмидесятых имел отношение Одинцов.
– Ты тогда заразился лихорадкой дéнге, – вспомнила Ева.
– Денге – в первый раз, из-за косяка с прививкой, а это был второй… Дали нам неделю на подготовку и акклиматизацию. Поселили в деревне у чёрта на рогах, подальше от людских глаз. А там засуха уже несколько месяцев, урожай гибнет, всё плохо. И местные мужики выписали откуда-то вызывателя дождя. Приехал старый-старый дед. Между прочим, китаец. Переводчик нам говорит: «Через три дня начнётся дождь». Мы, конечно, ржём – глупые, молодые… Но интересно: как старик будет шаманить? – Одинцов затянулся сигаретой и выпустил большой клуб дыма, который тут же развеяло лёгким бризом. – Воскурения, пляски с бубном, костры, заклинания, кровь девственниц… Ничего такого. Он просто засел в хибаре на окраине, и раз в день ему относили туда миску риса.
– Не вижу связи, – сердито пробурчал Мунин, стоя напротив компаньонов с засунутыми глубоко в карманы кулаками.
– Плохо смотришь, – откликнулся Одинцов. – На четвёртый день – бац! – дождь стеной. У местных праздник, все напились, а мы обалдели. Как?! Не может этого быть! Взяли за грудки переводчика, он перепугался и уломал китайца на разговор. Спрашиваем: «Дед, что за тайны забытых предков? Как ты вызвал дождь?» А старик отвечает: «Вы в своём уме? Разве ничтожество вроде меня может вызвать дождь?!» Мы обалдели ещё больше: «Как это ты не можешь вызвать дождь, если он начался точно в назначенное время и льёт, как из ведра?!» А старик теребит бороду – жиденькую такую, пять волосинок – и говорит: «Дождь вызвать невозможно, потому что невозможно управлять стихией. Но можно управлять собой!»
– Я тоже не понимаю, какая связь, – призналась Ева.
– Штука в том, что этот старик действительно не вызывал дождь. Он жил в полной гармонии. Его сорвали с места и привезли туда, где гармония нарушена. Дождя нет, урожай гибнет, люди в трансе. Неправильный мир. Старик присоединился к этому миру и тоже стал неправильным. А потом начал возвращать себя в гармоничное состояние. Как – хрен его знает. Но поскольку он был уже частью всего вокруг, это всё потянулось за ним и тоже стало возвращаться в норму. Для гармонии требовался дождь, поэтому пошёл дождь.
Мунин потеребил свою бородку, словно проверяя, насколько она гуще, чем у китайца, и спросил:
– А со стариком что?
– Ничего. Выгреб у деревенских все деньги и уехал.
– Прямо все? – усомнилась Ева.
– До копейки, – подтвердил Одинцов. – Сказал, что добровольно переходить из правильного состояния в неправильное и становиться таким же плохим, как мир вокруг, – очень тяжело, а возвращать себе гармонию ещё тяжелее. Дед каждый раз, можно сказать, жизнью рисковал. Поэтому и цену ломил запредельную.
– По-вашему, Шарлемань стал плохим, чтобы потом вытащить на себе весь мир и сделать его хорошим? – скривился Мунин. – А для этого тучу вьетнамцев убил на островах, Моретти голову прострелил, Бутсму из окна выбросил…
– И отравил жителей Пон-Сент-Эспри. Остального мы просто не знаем, но наверняка это не всё, – добавила Ева.
– Вот именно, – подхватил Мунин. – Остального мы просто не знаем. А вы Шарлеманя защищаете.
Одинцов хмыкнул.
– Эк ты раздухарился… Не напомнишь, кто у нас такой шустрый, что первым заключил с ним сделку? И где тогда были Моретти, Бутсма и вьетнамцы?
– Защищаете, защищаете! – упрямо повторял Мунин, тыча пальцем в Одинцова.
Тот возразил:
– Я пытаюсь разобраться. А защищаю только Еву, тебя и Клару.
– Нас не нужно защищать, – тихо произнесла Ева. – Поздно уже. «Кинопс» действует. Надо просто показать Шарлеманю, что мы – команда, и Клара с нами. Тогда всё будет хорошо.
– Дитц фон Шаумбург, – отчеканил Мунин.
Одинцов изогнул полуседую бровь.
– Это кто? Родственник Клары?
– Барон из летописи четырнадцатого века. Дитц фон Шаумбург воевал против баварского герцога Людвига Четвёртого. Его с четырьмя ландскнехтами взяли в плен. Приговор стандартный: отрубить голову. Перед казнью по традиции спросили каждого о последнем желании. У солдат всё было по-простому: первый захотел мяса, второй – вина, третий – женщину, четвёртый – ещё чего-то. А фон Шаумбург потребовал начать казнь с него и помиловать ландскнехтов, если он пройдёт мимо них уже мёртвым.
– Весёлый мужик, – похвалил барона Одинцов и огляделся по сторонам в поисках урны, чтобы выбросить окурок.
– Не мужик, а дворянин! – строго поправил Мунин. – То есть желание, конечно, дикое, но традиция есть традиция, и Людвиг пообещал его выполнить. Барон построил четверых солдат в шеренгу, как в бою, отмерил шагами расстояние между ними, встал в строй пятым и склонился перед палачом…
Мунин умолк, заметив охранников у выхода с лужайки.
– Всё? – Одинцов поднялся. – Нам пора. Процедуры сами себя не сделают.
– Не всё, – сказал Мунин. – Когда фон Шаумбургу отрубили голову, он упал только после того, как прошёл вдоль всех своих солдат. Метров десять, не меньше.
– Без головы?! – Еве сделалось не по себе: то ли от мысли о загребающем ногами теле барона, у которого из обрубка шеи толчками выплескивается кровь, то ли от подступившего токсикоза. – Ужас какой, – пробормотала она, вставая.
Мунин же закончил историю на торжественной ноте:
– Герцог сдержал слово. Ландскнехты были помилованы.
– Повезло ребятам, – рассуждал Одинцов по пути к выходу. – Поели, выпили, с девочками развлеклись – и на свободу с чистой совестью. А Дитца жалко… Ты к чему его вспомнил?
– К тому, как защищают своих близких, – буркнул Мунин. – Я за всех вас даже мёртвым прошёл бы, сколько угодно… За всех, и за вас тоже, не ухмыляйтесь, – добавил он, глянув на Одинцова. – Но сейчас подвиги нам не помогут. Ева права, надо снова стать командой.
– Конечно. Ты, главное, голову береги, пригодится, – посоветовал Одинцов.
Он привык рисковать только собственной головой. А ещё его сильно интересовало то, что происходит в голове у Большого Босса.
Глава XLVI
История Одинцова про вызывателя дождя Шарлеманю понравилась.
– Вы хорошо уловили суть перенастройки мира, – похвалил биолог, заглянув к Одинцову в бокс во время капельницы. – Боюсь, ваши коллеги относятся к происходящему с недостаточным пониманием.
Ева и Мунин порой забывали, что в клинике их разговоры могут слушать где угодно и когда угодно. Одинцов помнил об этом постоянно. Более того, рассчитывал свои реплики так, чтобы заинтересовать Шарлеманя. Компаньоны уже лишились простора для манёвра. Одинцов пока ещё сохранял некоторую свободу действий, а жизненный опыт подсказывал использовать её, не откладывая.