Дмитрий Миропольский – Тайна одной саламандры, или Salamandridae (страница 51)

– Никак. Мы не были знакомы.

– Странное дело. Он знаменитость, работал на вашего отца, но вы его не знали? Верится с трудом.

– Вы невнимательно слушаете. – К Шарлеманю вернулось обычное высокомерие. – Я знал о существовании Бутсмы, следил за его исследованиями, но мы не были знакомы, поскольку при жизни отца я не бывал в клинике.

– Зато Бутсма часто появлялся в Европе, – заметил Мунин. – Читал студентам лекции, выступал на конференциях… Неужели вы с ним ни разу не столкнулись?

– Мсье Шарлемань до переезда в Камбоджу не участвовал в конференциях, – сообщил троице Дефорж.

Все вопросительно взглянули на Шарлеманя, который любовался рюмкой, вертя её в длинных пальцах.

– Верно, – кивнул он. – Я только публиковал результаты своих исследований и не выступал публично.

– Ну да, вы же не нуждаетесь в публике, потому что не артист и не женщина, – улыбнулась Ева. Она повторила фразу, оброненную Шарлеманем во вчерашнем разговоре, и учёный улыбнулся в ответ.

– А вы злопамятны… Мой отец был блестящим лектором. Он увлёк своими идеями добрую половину тех, кого вы видели на конгрессе. Двадцать пять, тридцать, сорок лет назад… Представьте себе, это последователи отца, хотя идут очень разными путями. А он в последние годы жизни стал уставать от дальних перелётов, от суеты – и сосредоточился на работе в клинике. Если бы я поспешил занять его место, у нас возникла бы странная конкуренция. Мы работали в близких направлениях и обменивались результатами. Отец использовал их для решения прикладных задач, а я занимался фундаментальными… Большинству исследователей приходится часто напоминать о себе, чтобы не лишиться финансирования и получать новые гранты. Мне денег хватало. Я просто публиковал результаты, когда считал нужным.

Мунин продолжал держаться своей темы.

– Вы говорите, что следили за исследованиями Бутсмы. Почему? Он тоже работал в близком направлении?

– И да, и нет, – пригубив напиток, ответил Шарлемань. – Бутсму по понятным причинам интересовала регенерация за счёт подавления иммунитета. Он хотел вернуть себе ноги. Не копию на биопринтере напечатать, а восстановить настоящие. Мы оба экспериментировали с саламандрами, но круг моих интересов намного шире. К примеру, меня очень занимает изумрудная элизия. Видели в аквариумах? Такой зелёный моллюск, вроде древесного листочка размером с половину ладони…

– Универсальный солдат, – поддакнул Одинцов.

– Почему солдат?

На лице Одинцова отразилось лёгкое смущение.

– Я точно не запомнил… По-моему, элизия умеет заряжаться энергией от солнечного света, ей корм не нужен.

– Ах, вот вы о чём… Да, элизия добывает из водорослей хлоропласты. По сути, она встраивает гены растений в свою ДНК и за счёт этого получает способность к фотосинтезу. Солдат, говорите? Хм… Никогда не задумывался.

– Зря, идея лежит на поверхности, – осмелел Одинцов. – Солнце встало, бойцы зарядились – и в атаку. Если взрывом оторвёт ноги – не проблема, новые вырастут. Если кишки вывалятся – их просто сгребают обратно…

Ева поморщилась:

– Можно без натурализма?

– Это профессиональная деформация, – успокоил её Шарлемань. – Военные видят мир по-своему… Но всё не так просто даже в теории. Новая генетика подразумевает новые отношения с окружающей средой. Новые участки ДНК могут оказаться беззащитными перед вирусом, который не представлял угрозы для организма со старым набором генов. Заранее угадать слабое место невозможно, а когда оно само проявит себя, приходится искать защиту.

– И роль Всевышнего уже не выглядит такой соблазнительной, – язвительно добавил Дефорж, тоже перешедший под шумок на крепкие напитки.

Шарлемань взглянул на него с презрением.

– Я не претендую на роль Всевышнего. Уровень возможностей человека – демон Дарвина.

Глава XXXV

– Демон… У этого демона профессиональная деформация покруче моей, – ворчал Одинцов себе под нос, когда после затянувшихся посиделок стюарды проводили компаньонов к апартаментам.

Он не стал осматривать номер. Какая разница, как выглядит жилище на одну ночь? Хотя Шарлемань и правда принимал дорогих гостей по высшему разряду: кроме ванной комнаты, в апартаментах уместились гостиная с барной стойкой, кабинет и спальня. Одинцов прихватил из холодильника в баре бутылку минеральной воды, для порядка отправился в кабинет, сел в глубокое кожаное кресло на колёсиках, подкатился к массивному столу, пахнущему тиковым деревом, включил настольную лампу в форме танцующего божества с абажуром в поднятой руке, вытащил из дорожного рюкзачка макбук и, закурив, поинтересовался у всезнающего интернета, что это за зверь такой – демон Дарвина.

Совокупность генетической информации человека (геном) записана в двойной спирали ДНК, которая представляет собой определённую последовательность из 3.1 млрд пар нуклеотидов.

Как и любое живое существо, человек мутирует, чтобы наилучшим образом приспособиться к среде обитания. Каждая мутация – это изменение в геноме.

Все мутации равновероятны, то есть организму необходимо перебрать 3.1 млрд вариантов, прежде чем он закрепит в ДНК единственную «нужную» мутацию. Но каждый вариант даёт 3.1 млрд вероятных продолжений; у каждого такого продолжения есть ещё 3.1 млрд вероятных продолжений, и т. д. Для простого перебора всех вариантов уже на первой сотне мутаций не хватит времени существования Вселенной.

Поскольку человеческий вид существует несоизмеримо меньший срок и при этом благополучно приспосабливается к окружающей среде, очевидно, что некий механизм разрешает лишь «нужные» мутации и отсекает миллиарды миллиардов остальных.

В 1963 году знаменитый писатель-фантаст, по специальности биохимик, выдающийся популяризатор науки Айзек Азимов объяснил это с помощью мысленного эксперимента. Разрешительный механизм, определяющий стратегию развития человеческого вида и вообще любых живых существ, Азимов назвал «демоном Дарвина» в честь автора теории естественного отбора.

Демон умеет определять наилучшую мутацию и позволяет ей изменить геном, не тратя время на перебор неудачных вариантов.

Короткая заметка о чёртике-вахтёре, который пропускает отдельные мутации, но задерживает квадриллионы других, не удовлетворила Одинцова. Он принял душ, вернулся к компьютеру и нашёл в сети книгу самого Азимова. В оригинале рассуждения автора уже не выглядели детским лепетом, а приближались к тому, что говорили на конгрессе Шарлемань и Кашин.

Живые организмы используют солнечную энергию, чтобы поддерживать своё существование и размножаться. При этом повышается энтропия – мера хаоса Вселенной.

Живые клетки передают свои свойства из поколения в поколение, копируя гены. Копирование должно происходить с идеальной точностью. Однако ДНК состоит из миллиардов пар нуклеотидов, а клетки с момента их возникновения на Земле продолжают непрерывно делиться миллиарды лет. При таком колоссальном числе повторов копирования неизбежно возникают случайные ошибки – мутации.

Столь сложное химическое соединение, как ДНК, имеет гораздо больше возможных путей для упрощения, чем для усложнения. Поэтому любая мутация за редчайшим исключением ведёт не к лучшему результату, а к худшему. Новая клетка, где произошла ошибка хотя бы в одной паре нуклеотидов, теряет какую-то способность, которая была у родительской клетки.

Азимов сравнивал мутации с попыткой ремонтировать часы при помощи молотка. Скорее всего, хрупкий механизм от ударов будет безнадёжно повреждён, а не вернётся в рабочее состояние.

Мутация к худшему повышает энтропию. Беспорядок растёт. С каждой ошибкой первоначальный геном стирается всё больше. Копии клеток всё меньше похожи на оригиналы. Состоящий из них организм с каждым поколением всё сильнее отдаляется от родительского. Это путь вырождения, который ведёт к смерти.

Приток солнечной энергии только ускоряет мутации. Однако живые организмы, в том числе человек, не погибают – и наоборот, становятся всё более сложными и адаптированными. Жизнь развивается от одноклеточных существ к многоклеточным и так далее. Это – эволюция, которая препятствует росту энтропии, отодвигая момент наступления генетического хаоса и гибели жизни.

Чарльз Дарвин считал, что эволюция – результат естественного отбора. А на помощь Азимову пришёл демон Дарвина, способный выбирать из всех возможных мутаций только те, что ведут к расцвету вида – и помогают оптимальным образом приспособиться к среде обитания. Одинцов оценил шутку писателя насчёт верблюда, которому не нужны лучшие в мире плавники: такая мутация бесполезна.

Демон Дарвина мешает развиваться мутациям, которые ухудшают способности живого существа к защите, борьбе за пищу и продлению рода, – то есть демон отдаляет его гибель. Таким образом, естественный отбор мутаций постоянно повышает жизнеспособность организма.

Однако в этом таится подвох. Чем лучше существо приспособлено к определённой среде, тем больше оно зависит от изменений этой среды. Малейший сдвиг может привести к вымиранию вида. Как остаться в живых? Либо выбрать особенно устойчивую среду обитания, не подверженную изменениям, либо стать универсальным. То есть адаптироваться, но не бесповоротно, – и сменить среду на новую, если в старой что-то пойдёт не так.

«Человек приспособлен к своей среде и успешно конкурирует в ней с другими видами, – рассуждал Шарлемань за очередной рюмкой арманьяка. – Но наша среда недостаточно стабильна, поэтому… Помните эпизод с Негоро у Жюля Верна? Он сообразил, как отклонить стрелку компаса, и незаметно для всех провёл корабль другим путём. – Учёный мельком взглянул на Дефоржа. – Бог знает, куда ведёт эволюция, мне это неизвестно. Я знаю другое: человек по-прежнему очень уязвим и в первую очередь – смертен. Меня не устраивает маршрут, выбранный демоном Дарвина. Я вижу другой путь развития человечества, поэтому манипулирую с компасом, как Негоро…»