Дмитрий Миронов – Психоделическая пишущая машинка (страница 4)
– Одевайся. Уже выхожу.
Когда-то давно, их познакомил врач мозгоправ. Нике было шесть лет, когда ее пыталась убить собственная мать в шизофреническом пароксизме. Она и дала дочери такое имя – Никита, с ударением на последнюю букву. Очень любила сериал с таким же названием. После покушения, отсидела, где положено. Но потом, выйдя из психлечебницы, все-таки догнала одного несчастного в рюмочной «Светлый путь». Превратила его лицо в лепестки орхидеи. И села уже навсегда.
Полина своих родителей даже не помнила, уехали «кататься на мотоцикле», так сказала бабушка. В детстве Полли часто оборачивалась на треск мотоциклетных моторов. С возрастом прошло, может просто, мотоциклов стало очень много.
И дело не в потерянных мамах, просто они были одинаковые на ментальном уровне, как сиамские близнецы. У Полины голова похожа на мячик для регби и всегда слегка набок, глаза две маслины и вечно приоткрытый рот, словно она в перманентном ахуе от происходящего вокруг. Никита тоже брюнетка, лоб вперед, как у быка, волосы повязанные лентой с бантиком. Летом она всегда в одном и том же: в кроссовках, широких шортах а-ля Незнайка на Луне и футболке с принтом «They killed Kenny». Полли в единственном «нормальном» платье, которое нашла в «секонд хенде» и в таких же полудохлых «найках», как у Никиты.
Полина обрадовано смотрела на подругу:
– Ты разжирела. Подонок звонил, поздравил с совершеннолетием. Обещал вечером зайти…
Ника была в разных носках, лень было искать пару. Чехол на лямке телепался на ветру. Кружилась голова, как после болезни. Месяц не выходила на улицу, казалось, все улыбались и уступали дорогу. На самом деле шепотом матерились, она со своим брезентовым парусом занимала половину тротуара.
Когда пришли в клуб, здесь уже царил легкий хаос. В клубе постоянно праздновали дни рождения каких-нибудь покойных и ныне здравствующих анархистов. От света рампы, на стене шевелились кривые и длинные тени. Музыканты настраивали свои инструменты. Что-то квакало и мяукало, иногда страшно фонил микрофон. Пожилые мужчины сидели за столиками о чем-то беседовали. Отец сказал, что это панки. Ника была здесь с отцом на концерте какой-то легенды. «Те самые», говорил он, из поколения «я видел тех, кто видел Цоя». Недобитки с Климата и Маяка, подворотен Лиговки и пустырей Купчина. Нике было смешно. Слово панк, у нее ассоциировался с розовой щеткой на лысой голове, непременно, жирной девушки в проклепанной одежде. Как-то так…
Хозяйка вышла навстречу.
– Роднуля, ты почему не звонишь?
– Здравствуйте…
Дама увидела картину и заныла:
– Ну, не. Ну, что ты. Это же не твой формат…
Сели за столик под конус света крошечного бра. Полина была здесь впервые, разглядывала панораму ночного Нью-Йорка на стенах, портреты мужиков с гитарами, старые афиши…
– Сейчас я позвоню одному типу, сходите к нему.
Но ей не отвечали. Дама набрала номер еще раз.
– Идите так. Скажите от меня.
Она вспомнила адрес.
– И приходите вечером. Если что, стол раскладной еще есть.
Ника сказала, что если найдут деньги, то обязательно. Но дама не слушала, ей было, скорее всего, наплевать. Ее дело пригласить.
– До вечера, девочки. Никита, привет отцу.
– Передам…
***
Полина толкнула стеклянную дверь под вывеской «Вертеп». Вонь перегара и табака ужалила ноздри. Несколько человек за одним столом, единственные посетители, обернулись. Повисла тишина…
– Мы закрыты.
Сказал страшный лысый человек. Ника и Полли замерли, как кролики, брошенные в серпентарий. Из боковой двери вышел жирный юноша. Он застегивал ширинку. Лысый крикнул с кавказским акцентом:
– Э, зачем они здесь?!
Юноша округлил глаза.
– Чо, вырубать?
– Не спеши…
Портьеры за стойкой бара разъехались в стороны, появился чрезвычайно худощавый мужчина в костюме и галстуке.
– Здравствуйте, мы к Абраму Джохаровичу…
– Это я. Знаю, Ольга только что звонила.
Он осовело уставился на разные носки Никиты. Быстро опомнился:
– Ну, показывайте.
Взял картину за бока. Глаза его бегали в разные стороны, как у хамелеона. Он разглядывал каждый сантиметр. Подошли остальные, не менее страшные, плосконосые, с неправильными черепами.
– Это эти, как их, – Абрам Джохарович нарисовал носом перед собой воображаемую спираль, – те, что крутанули сальтуху с крыши? Показывали на днях…
– Нет, не они.
Босс думал. Остальные смотрели то в картину, то на босса. Раздался чей-то шепот:
– Супрематизм…
– Сколько?
– Пять…
– Не слышу.
– Пять тысяч!
Повисла пауза. Скрипнула кожаная куртка, кто-то шепотом выругался или восхищенно похвалил, было непонятно…
– Я вам что – больной пизды ребенок?!
Неожиданно заорал Абрам Джохарович. Голова его метнулась в профиль, как у потревоженной птицы. Нижняя челюсть оттопырилась, глаз надулся и вместе с бровью вылез на лоб. Он ждал ответа. Картину бережно подхватили и вернули Никите.
Босс заходил по залу. Оказывается, это случился телефонный звонок на невидимую гарнитуру. Абрам Джохарович стал ругаться с кем-то на нескольких языках.
– Я тебе кадык выгрызу! Чичи протараню, гетваран, оноаназысским!
Люди рассыпались по углам, стали названивать кому-то, ругаться, приказывать куда-то подъехать…
Через минуту все пропали через дверь и между портьер. Остался один лысый. Он махнул рукой.
– Э, ви еще здесь? Давай, дасвидания.
– Твою ж мать, – сказала Никита, когда они снова очутились на свежем воздухе, – чуть не описалась. Спасибо тебе, тетя Оля.
Народу на улицах становилось все больше. Заканчивались пары в университетах. Ника чувствовала себя дурой с этой нелепой брезентовой папкой под мышкой.
– Пошли к Степе. Если он ничего не посоветует, все. Можно будет идти к тебе и уныло точить салатики.
У Храма Спаса на Крови быстро нашли, кого искали. Лотки с матрешками и прочими сувенирами, казалось, никто не охраняет. Но стоит подойти, сразу появится дядя Степа. Продавцов можно сразу отличить от туристов по испитым и обветренным лицам.
– Как торговля? Здравствуйте!
– Привет.
После того, как Никита уволилась, дядя Степа больше продавцов не брал, торговал сам. Пандемия не прошла бесследно. Теперь вот финны пропали.
– Одни китайцы ходють…
Ника рассказала, что привело ее сюда.
– Ну, есть один. Сколько ты хочешь?
Ника назвала цифру.
– Скажу куда идти. Десять процентов мне.
– Конечно.