Дмитрий Мельников – Солнечное затмение (страница 2)

Странно, но командир роты с нами не поехал, доверив управление личным составом командирам взводов. Мы погрузились в два армейских «Урала» и уже через четверть часа были на месте. Обычные для ночных стрельб лампы не горели, ничто не напоминает о том, что кто-то здесь будет проводить упражнения. Мы просто сидели или лежали на траве. Я лежал на спине, смотрел в чистое звёздное небо, курил, и думал о том, что сейчас, после года службы, армия мне нравится всё больше и больше: физические нагрузки уже не кажутся такими невыносимыми, старослужащие демобилизовались, а в вечерние часы даже увеличилось личное время. Спать, правда, всё равно хочется всегда, но почему-то только не сейчас. Командиры разговаривают между собой и с другими моими сослуживцами, а я даже не хочу прислушиваться, о чём. Усилием воли я стараюсь заснуть, думаю о Насте, доме и матери, но сон упорно не идёт ко мне. И вот уже в начале двенадцатого ночи кто-то из командиров взводов скомандовал подъём, построение и погрузку в автомобили. Приехав в бригаду, мы увидели, что никто не спит, напротив, по территории воинской части бегают взволнованные офицеры и машут руками, перекрикиваясь друг с другом на расстоянии. Мы долгое время не могли понять, что произошло, пока наши товарищи в наряде по роте не сказали нам, что пришёл приказ сформировать из состава бригады сводный батальон для отправки в командировку. Никому не пришлось объяснять, куда предстояла командировка, ведь несколько дней назад, в самом начале августа, четвёртого или пятого дня, отряд боевиков-ваххабитов из Чечни вторгся в Дагестан. Мы в это время были на ближнем полигоне на стрельбах и в то утро к нам ещё до подъёма явился старшина разведывательно-десантной роты прапорщик Кондрашов и чуть ли не торжественно объявил: «Пятьсот обезьян вторглись в Дагестан!». Кого прапорщик Кондрашов назвал обезьянами, он не уточнил. Всю информацию мы получали из вечерних телевизионных новостей, которые были для нас обязательными к просмотру. Из новостей мы узнавали о том, что как будто в Дагестане уже и сформировался очаг ваххабизма, и что как будто силы правопорядка в этих местностях ликвидированы полностью и много всего другого. А сейчас мы узнали, что от нас, от нашего отдельного разведывательного батальона, обязательно кто-то поедет в эту командировку, но кто именно, конечно же, не знали. Всё это мы обсуждали в свободное время и каждый, – совершенно точно!, – каждый из нас хотел бы поехать в эту неизвестность, привлекавшую духом авантюризма и жажды приключений.

После непродолжительной вечерней поверки, которую устроили не на плацу, как обычно, а перед нашей казармой, командир роты приказал нам спать и все улеглись в кровати.

II

На следующий день с самого утра тоже всё шло не так, как обычно: подъём скомандовали на полчаса позже обычного, зарядка не проводилась, командиры взводов не подгоняли. Все довольно быстро привели себя в порядок и построились на завтрак. Небо затянулось облаками, что было удивительно для этих мест в один из самых жарких летних месяцев.

Бóльшая часть дня прошла в неопределённости нашего ближайшего будущего. О том, кто именно поедет, пока не было известно. В нашей роте более сорока человек, как примерно и в остальных ротах батальона. Я не лучше других своих товарищей, а может даже и хуже, прежде всего, в физической подготовке, из-за чего не мог быть уверен, что меня включат в список командированных, но где-то в глубине души я не сомневался, что меня выберут. Ужасно хочется покинуть эти казармы, несмотря на то, что никаких неудобств в службе уже нет; хочется быть причастным к событиям, которые наверняка будут иметь значение в судьбе страны.

Этот день мы провели в комнате досуга, где читали газеты и играли в шахматы, а также в расположении перед телевизором, который был включён с самого утра. Из новостей узнавали, что в Дагестане уже слишком жарко не только от палящего солнца, но и от стремительно развивавшихся боевых действий. Уже подбили два наших вертолёта из воинской части, располагающейся совсем неподалёку от нас. По телевизору показывали то гаубицы, стреляющие практически вертикально, через горы, то какие-то сборные пункты с военнослужащими, отправляющимися в зону конфликта. Сергей Крютченко, отслуживший немногим более полугода молодой солдат, увидев по телевизору эту картину, протянул: «Не-ет, ребята, я пока туда что-то не хочу!».

Командир роты у нас человек новый. Его назначили совсем недавно и некоторые из нашей роты даже не запомнили ещё его имени и отчества. До него командиром роты у нас был капитан Ибрагимов. Человек высокого роста, крепкого телосложения и необыкновенной выносливости. Офицеры и контрактники батальона рассказывали нам о том, что в чеченскую кампанию Ибрагимов мог не спать по нескольку суток, наматывая километры по городу Грозному. После окончания военного училища его, двадцатидвухлетнего лейтенанта, сразу же отправили в самое пекло боевых действий. В его подчинении была разведывательная рота, состоящая исключительно из военнослужащих по контракту, контрабасов. Несколько лет назад армия не гнушалась принимать в свои ряды и бывших уголовников, и различного рода отщепенцев, практикующих как неуставные отношения, так и откровенно преступные деяния. Этими людьми молодому лейтенанту Ибрагимову приходилось командовать в условиях боевых действий, иногда кулаками завоёвывая свой авторитет. Несмотря на строгость и резкость, без коих, наверное, трудно представить себе командира, в глубине души капитан Ибрагимов был человеком добрым и отзывчивым. Наверное, поэтому на него никто и никогда не обижался. Когда же он проводил с нами ежедневные тактические занятия, он любил повторять, что мы, несмотря на то, что имеем честь служить в отборных войсках российской армии, тем не менее, этой чести не заслуживаем, поскольку мы, мягко говоря, люди слабые, как физически, так и духовно, без «стержня». Такие слова, помню, я слышал в американских боевиках, да и в отечественных фильмах они встречаются. Мне всегда было интересно: это такой способ воспитания в армии? Наверное, солдат, услышав подобные слова, должен внутренне возмутиться и начать показывать успехи в боевой подготовке? Может быть, именно так и есть, но только на нас, по-моему, это не очень влияло. Также капитан Ибрагимов говорил, что если бы он с нами попал в какую-нибудь переделку (под этим он, наверное, понимал какую-нибудь боевую операцию), то нас бы «перещёлкали», как куропаток, и по этой причине он, конечно же, не хотел с нами никуда попадать.

И вот в конце июля в командном составе нашего батальона произошли кадровые изменения. Заместитель командира батальона майор Зеленский ушёл на повышение, а на его место назначили нашего капитана Ибрагимова, участника чеченской кампании, кавалера Ордена Мужества.

На должность командира роты был назначен капитан Солдатов. Он казался немного шире в плечах, чем капитан Ибрагимов, а его мускулатура рельефно прорисовывается через армейский камуфляж, который у него был не как у всех, а в крупную клетку, как будто иностранный. Подробности его жизни или военной карьеры никто не знал, но поговаривали, что он был в Нагорном Карабахе во время известных событий и служил в ОМОНе, но ничего более определённого. Внешне он был спокоен, постоянно имел каменное лицо, на построениях отдавал команды чётко, уверенно, тоном, не требующим сомнения или возражения. Этому человеку предстояло сделать судьбоносный выбор для некоторых своих подчинённых, которых он едва знал.

Наконец, после обеда наша рота построилась на плацу, и командир роты зачитал фамилии тринадцати человек, которым под командованием нашего командира взвода старшего лейтенанта Валиева предстояло отправиться в Дагестан для участия в контртеррористической операции. В их числе оказался и я, Филипп Маринин.

Я не удивился тому, что попал в этот список, потому что чувствовал это каким-то неведомым образом, знал, что именно так и должно быть, но был, несомненно, польщён. Капитан Ибрагимов, однако, посоветовал нашему новому командиру роты не брать меня и Сашу Ливанова, потому что мы оба – «хилые и нéмощные». Но капитан Солдатов решения своего не изменил. Он лишь спросил, есть ли такие, кто по состоянию здоровья, убеждениям, религии не хочет отправляться в командировку. Ответом было всеобщее молчание. Чуть позже, в казарме, он раздал нам жетоны, которые необходимо было повесить на шею. Я уже носил подаренный матерью нательный крестик, и жетон просто повесил на ту же самую капроновую нить. Жетоны алюминиевые, с символикой СССР, собственно, и надпись на них была: «ВС СССР». Наши товарищи стали над нами подтрунивать, что, мол, жетоны нужны только и исключительно для того чтобы опознать нас в том случае, если тела наши довольно сильно обгорят. Но и в этом случае, шутили они, оплавятся и сами жетоны. Нам, командированным, выдали новую форму. Товарищи, так же, не прекращая шутить, отмечали, что это всё делается исключительно для приведения в опрятный вид перед похоронами.

Сборы наши прошли быстро и до ужина оставалось ещё много времени, которое мы посвятили написанию писем своим родным и близким. Я решил написать только матери. Написал кратко о том, что отправляюсь в плановую командировку, что боевых действий не планируется, несмотря на то, что формально это зона конфликта. Конечно, очень хотелось написать и Насте, но, думаю, что после последней нашей встречи, когда я был в отпуске, было бы лучше оставить всё, как есть. Время само должно расставить всё по своим местам.