Дмитрий Мельников – Солнечное затмение (страница 4)

– Точно! – воскликнул наш снайпер Слава Мохов. – Шварцман! Шварцман, ты, гад, недавно сказал то же самое! Ты сказал, что всегда после солнечного затмения случается что-то плохое!

***

Под вечер погода изменилась в лучшую сторону, исчезла духота, вышло солнце и командиры вновь разрешили нам открыть двери в тамбурах. Поезд шёл через замечательные ущелья мимо горных рек. Мы с Саней Панчишиным сидели на полу в тамбуре, свесив ноги вниз, и курили, в лучах вечернего солнца наслаждаясь необыкновенно красивыми пейзажами, расстилавшимися перед нами. Вот перед нами раскинулась широкая долина, покрытая как будто нетронутой палящим солнцем зелёной травой, за которой по ходу нашего движения вытянулся неохватный взглядом горный хребет. Около часа мы ехали сквозь живописные горные виды и, наконец, выехали на склон отвесной скалы и если с правой стороны поезда казалось, что, протянув руку, можно дотронуться до этой скалы, то с левой стороны расстилалась необъятная гладь необыкновенно синего Каспийского моря. Мы подъезжали к Махачкале.

V

Разгрузка в Махачкале прошла без инцидентов и, довольно скоро выстроившись в походный порядок, колонна двинулась в сторону Каспийска, находящегося в нескольких десятках километрах от Махачкалы. Здесь мы усвоили, что первыми в колонне всегда находятся боевые машины нашего разведывательного подразделения, что было, конечно же, ответственно, но и приятно. Лучше видеть перед собою чистую дорогу, чем глотать пыль от впереди идущих машин. Дорога заняла около двух часов и уже в лучах закатного солнца мы расположились на берегу Каспийского моря, в небольшой бухте, на старом вертолётном аэродроме. Прямо перед нами, на другой стороне бухты виднелся Каспийск.

Первые машины колонны, а это были наши машины, проехав через весь аэродром, уткнулись в границу бетонной площадки с ближайшего к морю края, Валиев скомандовал: «К машине! Заправиться!».

Здесь произошёл курьёзный случай, развеселивший нас, но не всех. Мы спрыгнули с брони, все, кроме механиков-водителей – их команда «К машине!» не касается, и стали заправляться, но если многие из нас оружие с себя не сняли, а некоторые, хотя и сняли, но положили его на землю перед собою, то Вова Шварцман поставил свой автомат прикладом на землю и стволом прислонил его к опорному катку БМП, после чего стал заправляться. Наш командир быстро привёл себя в порядок и тотчас стал командовать механиками-водителями для построения боевых машин на одну линию: в армии даже в походно-полевых условиях всё должно быть подчинено дисциплине, даже в таких мелочах. Машина, к которой Володя прислонил автомат, начала свой манёвр, и, как только она тронулась с места, оружие предательски затянуло между катком и гусеницей, согнув его в том месте, где газовая камера соединяется со стволом. Шварцман сразу среагировал, вытащил автомат из гусеницы, но было уже поздно, ствол был безнадёжно согнут. Кто-то разразился хохотом, кто-то поделился сочувствием, но на звуки пришёл Валиев. Он даже не спросил, что случилось, а, увидев согнутый ствол автомата в руках у Шварцмана, выхватил его и, взявшись за дульный тормоз-компенсатор, начал колотить виновного прикладом по телу. Проштрафившийся держался достойно, терпел, лишь иногда издавая тонкие звуки, вылетавшие из него, видимо, непроизвольно.

Старший лейтенант Валиев любил иногда над нами подтрунить и за совершение какого-нибудь незначительного проступка или за неверный ответ на какой-либо вопрос, касающийся как военной службы, так и общего развития, у него была припасена коронная фраза, которой он одарял того, кого хотел пристыдить – «кибернетический даун». Он так и говорил: «Да ты просто кибернетический даун!». При этом, что именно означает это словосочетание, он пояснить не мог, сколько бы мы его не спрашивали – на каждый вопрос «почему?» он просто отвечал: «Да это просто – кибернетика!». Примерно так у нас во дворе могли назвать «конём педальным» или «северным оленем», здесь же было иное определение примерно того же самого понятия. Но в этот раз он, когда наносил удары Шварцману, не произнёс ни слова – дело было очень серьёзно.

С этого момента по решению Валиева вся черновая работа подразделения была возложена на Шварцмана. Эта такая работа, как сбор дров для костра, его разведение и поддержание, уборка территории, отведённой для нашего взвода, и прочие мелочи, относящиеся к общему быту.

В первые же полчаса мы разбили палатку, которую установили на траве за асфальтированным покрытием аэродрома. Даже когда мы ранее были на полигоне, у нас в палатках были кровати. На дальнем полигоне, хотя и жили там в полевых условиях, палатки стояли регулярно, одно подразделение сменяло другое, но кровати были необходимой принадлежностью полевой жизни. Здесь же у нас кроме вещевых мешков и солдатских плащ-палаток не было ничего, да по большому счёту пока ничего и не нужно было, ведь стоит август, а в этих краях в августе днём ещё очень жарко, а ночью очень тепло.

На море в этот день никого не отпустили, хотя оно было в каких-то ста метрах от нас. Вечером поужинали сухим пайком у костра и легли спать. Надо же, во время службы в армии я оказался на море, куда мы никогда с родителями не ездили. В большей части это было вызвано хронической нехваткой денег, но, думаю, что родители просто и не стремились туда поехать.

VI

Я хорошо выспался и на следующее утро, после зарядки и завтрака из батальонной полевой кухни, которую развернули сразу же по приезду, какое-то время мы были предоставлены сами себе. Валиев всё также не отпускал нас на море и мы просто сидели в расположении нашего взвода у трёх боевых машин.

Вскоре командир пришёл и объявил сбор для всех, кроме механиков-водителей. Сбор намечался здесь же, на аэродроме. К обеденному времени стали прилетать вертолёты разных размеров и назначений, как военные, МИ-8, МИ-24, так и военно-транспортные, МИ-26, по-простому именуемые «коровами», за их коровью раскраску и огромные размеры. Говорили, что такой вертолёт может вместить сразу три армейских грузовика с десантом и боеприпасами.

На бетонированном покрытии аэродрома разместился пока только наш батальон, а колонны боевой техники из других частей прибывали и прибывали, и размещались уже просто на траве. Скорее всего, здесь был распределительный пункт для всех прибывавших в зону боевых действий воинских частей. Командир привёл нас к какой-то группе военнослужащих, вооружённых (хотя кто уже здесь и сейчас не был вооружён?) и в снаряжении, с рюкзаками десантника, готовых погрузиться в один из вертолётов. Я немного занервничал, подумав, что и мы сейчас можем отправиться с ними, потому что в армии часто бывает такое, что приказ объявляют непосредственно перед выполнением какого-либо задания, а у нас с собою нет сейчас ничего, кроме оружия и тех боеприпасов, которые были при себе. Даже Вова Шварцман остался на охране имущества вместе с механиками. Примерно полчаса отсутствовал Валиев, но потом пришёл и отвёл нас в другое место, где прямо на траве перед сидящими на ней десятками солдат офицер медицинской службы читал лекцию о первой медицинской помощи. Мы в целом всё это знали, но необходимо и очень интересно узнать о том, сколько шприцев промедола можно вводить за один приём, о том, что можно делать и чего делать нельзя при различных ранениях в грудь и в живот и о том, как затягивать жгут на шее для остановки артериального кровотечения.

Где-то прошёл слух о том, что командир танковой роты сломал себе руку. Танком. Как можно было сломать руку сорокатонным танком Т-72, никто себе не представлял, однако когда мы поочерёдно в суматохе этих дней встречали нескольких танкистов и спрашивали каждого из них об этом случае, они все как один восклицали: «Да, сломал! Да, танком!». Но никто не объяснял, каким именно образом это возможно. Для танкистов, видимо, это обстоятельство было настолько очевидным, что они даже и не считали необходимым объяснять, как это возможно, как будто кто-то из них постоянно ломал руку танком.

Мы так никуда и не полетели, и не поехали, а после обеда Валиев отпустил нас на море, но не всех сразу, а по четыре человека и на полчаса каждую группу, но мы были рады и этому! Мы подошли к морю нашей группой, и я ещё раз отметил для себя этот момент: я на море!, и если бы не армия, то может быть ещё нескоро оказался здесь. Море сейчас уже не было таким ярко-синим, каким я его видел из окна поезда, оно серое с синеватым оттенком, может быть, ещё и от того что штормит. По моим представлениям, почерпнутым из произведений художественной литературы, волнение на море составляет три-четыре балла. Волна за волной с белой пеной на гребне накатываются на берег, состоящий из мелкой гальки.

Я забежал вместе со всей нашей сменой в воду, сразу же непроизвольно хлебнул полный рот солёной воды, прокашлялся и поплыл. Мы качались на волнах, брызгались, ныряли не менее четверти часа. Я поплыл к берегу, встал на ноги и не рассчитал частоты волны, которая на глубине примерно по пояс буквально толкнула меня в спину и выбросила на берег, да так, что я коленями проехал по дну и довольно сильно даже их расцарапал.

Мы отдыхали, курили и снова купались, забыв обо всём на свете, да так, что примерно через час за нами из расположения пришёл посыльный… Вова Шварцман! Командир не отпустил его купаться ни в одну из смен и сказал, что он так и не искупается, сколько бы мы здесь ни находились.