Дмитрий Медведев – Уинстон Черчилль. Последний титан (страница 75)

Если участие США в войне было для дипломатии британского премьера задачей-максимум, то задачей-минимум стало получение эсминцев, в которых Королевский флот испытывал острой дефицит. Пусть даже речь шла о передаче устаревших и не приспособленных для ведения боевых действий кораблях. Даже эта помощь позволяла заткнуть некоторые дыры в реализации военно-морской стратегии. После утомительных уговоров и переговоров США согласились предоставить 50 старых эсминцев времен Первой мировой войны в обмен на право использовать в течение 99 лет восемь британских военно-морских и военно-воздушных баз в северной и южной частях Атлантического океана. Для Черчилля этот обмен был неприятен двумя моментами. Во-первых, вновь рассуждая с позиции психологической войны, ему было важно представить передачу эсминцев как бескорыстную помощь США сражающейся Британии, а не обычную сделку. Во-вторых, за передачей баз следовали передача власти и ослабление геополитических позиций своей страны. Но ему ничего не оставалось, как принять эти условия. Хотя польза от этой сделки получилась сомнительной. К концу 1940 года с учетом ремонта в строй вступили только десять кораблей. «Американцы с энтузиазмом аплодируют героическим поступкам, которые совершают другие», – сардонически констатировал Черчилль, правда, в ближнем кругу{339}.

На схожих условиях США помогали и в отношении поставок других необходимых ресурсов. Только вместо баз расплачиваться приходилось долларами или золотом, которое таяло у британцев, словно кусок льда под раскаленным солнцем. За год войны Великобритания заплатила США наличными почти 4,5 млрд долларов за продовольствие и материальные средства. «Мы не получили от Соединенных Штатов ничего, за что бы мы не заплатили, а то, что мы получили, не сыграло большой роли в нашем сопротивлении», – констатировал Черчилль в конце 1940 года. Не мучаясь сантиментами, Дядя Сэм продолжал требовать свое. Война войной, а бизнес есть бизнес. В одном из эпизодов, столкнувшись с проблемами платежеспособности представителей Британской империи, Рузвельт направил крейсер к военно-морской базе около Кейптауна, где хранилось 50 млн фунтов британского золотого запаса в Южной Африке. Черчилль сравнил такой поступок с поведением «шерифа, отнимающего последнее имущество у беспомощного должника». Свое сравнение он, правда, из письма президенту удалил. Но понимая, что отношения между двумя странами постепенно заходят в тупик, Черчилль направил Рузвельту в начале декабря 1940 года развернутое послание (объемом 4 тыс. слов), в котором ясно дал понять, что для ведения боевых действий и защиты Острова срочно нужны техника, припасы и вооружение, но с заключением каждой новой сделки Британия неминуемо приближается к банкротству. Он считал «в принципе неверным и фактически взаимно невыгодным, если бы в разгар этой борьбы Великобритания лишилась всех своих активов и оказалась раздетой до нитки после того, как победа будет завоевана». Впоследствии Черчилль скажет, что это письмо стало «самым важным, которое я когда-либо писал»{340}.

Рузвельту, который не видел пользы от банкротства и поражения Британии, было над чем задуматься. В его сознании стали постепенно прорастать ростки расширения геополитической роли США. В начале января 1941 года он выступил с известной речью о «четырех свободах»: свободе слова и высказываний; свободе поклоняться Богу тем способом, который каждый человек себе изберет; свободе от нужды и свободе от страха. «Свобода означает господство прав человека всюду, – объяснил президент. – Наша поддержка предназначена тем, кто борется за завоевание этих прав и их сохранение». Фактически он заявил о наличии у США своего взгляда на мировые процессы и поддержке тех, кто его разделяет. Что касается Британии и ее тяжелой финансовой ситуации, Рузвельт предложил концепцию ленд-лиза, принявшую форму законопроекта в марте 1941 года. Публично Черчилль назвал закон о ленд-лизе «монументом великодушия и дальновидности в государственном управлении», однако за закрытыми дверями он не питал иллюзий относительно последствий: «Как я понимаю, с нас за это не только шкуру сдерут, но и мясо снимут до костей». До начала поставок по ленд-лизу США потребовали от Великобритании уплату всех долгов и продажу коммерческих активов, фактически лишив Лондон остатков финансовой мощи{341}. А после того, как поставки начались, экспортная торговля Великобритании попала под жесткий контроль и ограничения, что привело к передаче эстафеты внешнеэкономического доминирования Вашингтону.

Несмотря на свои возможности, США были не единственной державой, которой предстоит сказать веское слово в войне. События показали, что пока в последующие годы в Лондоне пытались найти баланс между целями и ресурсами, а в Вашингтоне подсчитывали прибыли, захватнические планы Германии нашли конец на бескрайних просторах Советского Союза, где и ковалась будущая победа. Черчилль осознавал мощь СССР и давно начал смотреть на Москву как на потенциального союзника в борьбе с Третьим рейхом. Он считал необходимым объединить усилия еще до начала войны. После того как набат в 1939 году пробил, он был на удивление осторожен в своих высказываниях относительно советско-финляндской войны, отмечая, что этот конфликт позволяет решить стоящие перед СССР геополитические задачи, тем самым сохраняя британской дипломатии возможность установления партнерских отношений с коммунистическим гигантом в будущем. В июне 1940 года, воспользовавшись назначением в Москву нового посла – Криппса, Черчилль направил Сталину личное послание. В нем он выразил пожелание, чтобы несмотря на политические разногласия «отношения между нашими двумя странами в международной сфере были гармоничными и взаимно выгодными». Черчилль предложил Сталину «консультироваться друг с другом по тем европейским делам, которые неизбежно должны интересовать нас обоих».

Сталин на призыв не откликнулся. В апреле следующего года Черчилль повторил попытку. На этот раз поводом для обращения послужили разведданные о намерениях Гитлера напасть на СССР. Черчилль не раскрывал источник – «Ультра», сославшись на «сведения от надежного агента». Письмо было направлено Криппсу с требованием передать Сталину лично. Но посол не стал выполнять указание премьер-министра, посчитав, что он уже донес схожую мысль о немецких планах во время своей недавней беседы с руководством НКИД. Иден, который на тот момент возглавлял Форин-офис, поддержал своего подчиненного, вызвав у Черчилля ожидаемое раздражение. «Я придаю вручению этого послания Сталину особую важность, – заявил премьер-министр Идену. – Посол не может оценить должным образом военное значение того или иного факта. Прошу вас выполнить мою просьбу». После дополнительных увещеваний Криппса письмо было передано, правда, не Сталину и даже не наркому иностранных дел В. М. Молотову (1890–1986), а заместителю последнего А. Я. Вышинскому (1883–1954). Спустя четыре дня Вышинский сообщил, что телеграмма британского премьера передана адресату. Сталин вновь предпочел хранить молчание, а в целях демонстрации искренних отношений с фюрером направил копию письма Черчилля в Берлин{342}.

Пройдет всего два месяца, и предупреждения британского премьера подтвердятся – войска Третьего рейха и его союзников вторгнутся на территорию Советского Союза. На календаре – воскресенье, 22 июня. В тот солнечный теплый день Черчилль находился в Чекерсе вместе с Иденом и Бивербруком. Срочно в Чекерс также был вызван Криппс, который в этот момент находился в Англии. Обсудив с ними сложившееся положение, Черчилль заметил, что Советскому Союзу должна быть оказана всемерная помощь и он объявит об этом сегодня вечером в своем выступлении по радио. Оставшуюся часть дня Черчилль потратил на подготовку своего обращения. Текст был завершен за 20 минут до начала выступления, которое состоялось на Би-би-си в 9 часов вечера. Это была проникновенная речь, рассчитанная на эмоциональный отклик, который она и получила. Правда, не у всех британских политиков. Некоторые осуждали столь резкую смену внешнеполитического курса. Но Черчилль был неумолим в поиске союзников. «Если Гитлер вторгнется в ад, я прочитаю панегирик в честь дьявола!» – заявил он{343}.

В какой-то мере эти слова, сказанные личному секретарю, лучше передают логику рассуждений британского премьера, чем драматургически выверенная речь, в которой явно прослеживается различие в подходах к русскому народу и советскому правительству. Озвученные публично обещания помощи и объединения усилий на самом деле ничего не значили. Черчилль оценивал происходящие изменения с холодной головой, прорабатывая разные варианты и готовясь к разным исходам. «Почти все авторитетные военные специалисты полагали, что русские армии вскоре потерпят поражение и будут в основном уничтожены», – вспоминал Черчилль после войны. Четыре из пяти экспертов в Военном министерстве уверяли, что «Россия будет в нокауте через десять дней». Уэйвелл отводил СССР «несколько недель», Криппс – четыре недели, Дилл – семь. Руководствуясь эгоистическими соображениями, Черчилль считал, что если СССР проиграет, то вся помощь превратится в невосполнимые издержки. В неменьшей степени он опасался, что в случае успеха вермахта на востоке следующий удар немцев придется по Суэцкому каналу через Кавказ, Турцию, Сирию и Палестину. В этой связи он предлагал в июле 1941 года разбомбить нефтяные месторождения на Кавказе, чтобы этот ценный для танковых дивизий ресурс не достался противнику. Он предлагал это сделать Сталину и даже рассматривал возможность задействовать Королевские ВВС, «если русские сами не уничтожат их».