Дмитрий Медведев – Уинстон Черчилль. Последний титан (страница 74)

Поймав кураж, Роммель устремился вперед. В конце июня он пересек границу Египта, взяв 25-го числа Мерса-Матрух в 225 километрах от Александрии. В тот же день Окинлек отстранил Нила Ричи (1897–1983) от должности командующего 8-й армией и принял на себя его обязанности. Отведя войска на восток, Окинлек окопался за песчаной грядой, протянувшейся от Эль-Аламейна у Средиземного моря на 65 километров южнее к впадине Катара. Роммель занял позиции к западу от Эль-Аламейна в ожидании подкрепления. До Каира оставалось 225 километров, до Александрии – меньше ста. Несмотря на все увещевания Черчилля о необходимости скорейшей контратаки, Окинлек заявил, что ему нужны время и ресурсы. Палата общин забурлила, выражая недовольство сложившейся военной обстановкой, что в первых числах июля привело к вотуму недоверия существующему правительству. Своими обвинениями критики смогли найти отклик в сердцах слушателей. Например, выступление Джона Уордлоу-Милна (1879–1967), заявившего, что «причины нашей неудачи в гораздо большей степени лежат здесь, чем в Ливии», и осудившего Черчилля за совмещение постов премьер-министра и министра обороны. Или колкие удары Эньюрина Бивена, разогревшего коллег такими провокационными заявлениями, как: «Премьер-министр выигрывает одни дебаты за другими, проигрывая одну битву за другой… В стране говорят, что Черчилль сражается на дебатах, как на войне, и на войне, как будто он находится на дебатах». Или недружелюбные заявления бывшего государственного секретаря по военым делам Лесли Хор-Белиши (1893–1957): «Как можно полагаться на суждения премьер-министра, когда он столько раз последовательно ошибается в своих прогнозах? Палата общин наконец должна положить этому конец. За первые сто дней мы потеряли нашу империю на Дальнем Востоке. Что произойдет в следующие сто дней? Пусть каждый член палаты голосует в соответствии с тем, что ему подсказывает совесть». Совесть подсказывала, что может диатриба и могла впечатлить, но отсутствие конструктивных предложений (предложение Уордлоу-Милна назначить младшего брата короля Верховным главнокомандующим не в счет, поскольку вызвало смех и сомнения в адекватности оратора в оценке происходящего) указывало, что кроме недовольства критики бессильны что-либо исправить. В ответной речи Черчилль заявил, что он «не просит снисхождения ни к себе самому, ни к правительству Его Величества». Если палата решит, он «уйдет с чистой совестью и с сознанием того, что я выполнил свой долг в меру своих способностей». Единственное, о чем он попросит в этом случае: «Предоставить моему преемнику те скромные полномочия, в которых мне было отказано». Голосование показало, что депутаты все равно поддерживают премьер-министра: лишь 25 из них против 475 высказали недоверие. Черчилль остался доволен итогами голосования. Также его душу согрели слова депутата-юниониста Уолтера Эллиота (1888–1958), который напомнил, что 25 оказалось максимальным числом голосов, которое в 1799 году – в самый тяжелый для Британии час во время Наполеоновских войн – оппозиция смогла противопоставить тогдашнему премьер-министру Уильяму Питту-младшему (1759–1806){334}.

Победа в Палате общин не отменяла необходимость организации наступления в Северной Африке. Неудовлетворенный поведением Окинлека, Черчилль лично прибыл в августе 1942 года в Ставку Главного командования в Каире. После посещения войск, а также бесед с командующими он пришел к выводу, что для активизации боевых действий необходимы качественные изменения в организации высшего командования на всем театре военных действий. Он предложил разделить Средневосточное командование на два самостоятельных: Ближневосточное со штабом в Каире, которое охватывало бы Египет, Палестину и Сирию, и Средневосточное со штабом в Басре или Багдаде, охватывающее Персию и Ирак. По конкретным персоналиям Черчилль настаивал на назначении Уильяма Готта командующим 8-й армией, Гарольда Александера – Ближневосточным, а Клода Окинлека – Средневосточным командованием. Окинлек отказался принять командование, считая, что военная активность в Персии и Ираке не соответствует по масштабу и сложности уровню отдельного командования. Предложение премьер-министра также отвергли члены Военного кабинета, которые хотели получить козла отпущения. Особенно жесткую позицию в отношении Окинлека заняли лейбористы, призвавшие задвинуть генерала как можно дальше. В итоге Средневосточное командование осталось неделимым. Командование войсками в Иране и Ираке принял генерал Мейтленд Уилсон (1881–1964), а новым главкомом войск на Среднем Востоке стал генерал Александер. Что касается командующего 8-й армией, то самолет с Готтом разбился во время обсуждения его кандидатуры, и его место занял Бернард Монтгомери (1887–1976){335}.

Смена командования не ускорила начало наступления. Монтгомери был не менее осторожен и методичен, чем Окинлек, и пока он не получил все необходимые ресурсы, войска не сдвинулись с места. Наступление началось 23 октября со второго сражения при Эль-Аламейне, в котором 8-я армия одержала важную победу. Она стала началом большого пути и масштабного отступления германо-итальянских войск в Северной Африке. «До Эль-Аламейна мы не знали побед, после Эль-Аламейна мы не знали поражений», – опишет Черчилль произошедшую метаморфозу{336}. На самом деле, поднимавшаяся заря триумфа была не столь яркой. Да и война за прошедшие два с половиной года с момента назначения Черчилля премьер-министром кардинально изменилась. Появились новые силы, которые диктовали свои условия и определяли политику, на которую британский премьер мог оказывать ограниченное влияние. Впереди Черчилля еще будут ждать кризисы и разочарования. Хотя и прошлое также хранило немало ключевых решений, которые будет не лишне упомянуть.

Война с союзниками

Обсуждения и убеждение коллег-политиков и военных были лишь верхушкой айсберга общего управления войной, требующего личного участия британского премьер-министра. Путь к победе для Британии, а значит, и основные усилия в ее достижении пролегали не через Лондон и не через Каир. Путь к победе был сосредоточен в отношениях между союзниками, в которых за ширмой решения общей задачи скрывались разные цели и средства их достижения. В таких условиях многое зависело от личных коммуникаций и дипломатических способностей с умением отстаивать свои взгляды и искать выгодный компромисс. «Я ухаживал за Сталиным, как молодой человек должен ухаживать за девушкой», – признавался Черчилль. Схожие мысли он высказывал и в отношении президента США, с которым «самым тщательным образом строил свои отношения». «Послушайте! – жаловался он де Голлю. – Я лидер сильной и непобедимой нации, но каждое утро я просыпаюсь с мыслью, как удовлетворить Рузвельта и умиротворить Сталина». Подобные коммуникации и связанные с ними обхождения и унижения вряд ли были приятны. Но иного выхода у Черчилля не было. Британии нужна была победа, а для этого ей нужны были союзники. «Хуже союзников может быть только война без союзников», – неоднократно повторял наш герой в годы войны{337}.

Отношения между Черчиллем и Рузвельтом были установлены осенью 1939 года, когда президент направил первому лорду Адмиралтейства личное послание с предложением начать взаимодействие. Черчилль согласился. Между двумя политиками завязалась оживленная переписка, превысившая почти 2 тыс. посланий и прервавшаяся с кончиной Рузвельта. Кстати, последнюю телеграмму – 12 апреля 1945 года – президент подготовил за несколько часов до смерти. В отличие от своих предшественников, с настороженностью относившихся к США, Черчилль изначально был убежден, что Британия не в состоянии одержать победу в одиночку и ей необходима помощь трансатлантического партнера. В разговоре с Рандольфом спустя несколько дней после своего назначения на пост премьер-министра он поделится своим планом выиграть войну: «Я втяну в войну Соединенные Штаты». Но у американцев были свои виды. Они придерживались холодной расчетливой политики, стараясь в первую очередь удовлетворить свои интересы. Испытывая в мае 1940 года сомнения относительно дальнейших планов британцев продолжать войну, они попытались заполучить Королевский флот. Пока Черчилль настойчиво просил о срочной помощи, Рузвельт попросил премьер-министра Канады Макензи Кинга убедить метрополию направить свой флот в Новый Свет. Многоходовая комбинация начала плестись за спиной британского премьер-министра, который, узнав о ней, отреагировал, как и следовало, негативно. «Мы должны позаботиться, чтобы американцы не полагались чересчур самоуверенно на перспективу крушения Британии, из которого они извлекут британский флот и обязанность охраны Британской империи без самой Великобритании»{338}.

Когда стало очевидно, что Британия не согласится на сепаратный мир, Черчилль ждал, что Новый Свет придет на помощь Старому. Особенно после массированных бомбардировок, которым подверглись британские города. «Поймите, – заявил он де Голлю в августе 1940-го, – бомбардировки Оксфорда, Ковентри, Кентербери вызовут в США такую волну возмущения, что Америка вступит в войну». Незадолго до этого он высказал схожую мысль премьер-министрам доминионов: «Зрелище бойни и кровавой бани на нашем острове вовлечет США в войну». При этом Черчиллю, который рассуждал в контексте психологической войны, был более важен факт вступления США в войну, чем отправка на Туманный Альбион солдат для непосредственного противостояния с противником. Но США не торопились переступать через черту нейтралитета, сочувствуя страданиям англичан издалека.