Дмитрий Медведев – Уинстон Черчилль. Последний титан (страница 58)
За сорок лет в политике, пройдя и через упоение побед, и через горечь поражений, Черчилль воспитал и развил в себе лидерские качества, которые осенью 1939 года оказались более чем уместны. Одной из граней его лидерства стали публичные выступления, в которых он говорил не от имени своего ведомства, а от имени всей нации. Уже в первый день работы в Адмиралтействе он заявил в парламенте, что начавшаяся война «не является вопросом борьбы за Данциг или за Польшу», это борьба за «спасение всего мира от эпидемии тирании нацизма и защиту всего святого для человечества… это война за утверждение на неприступной скале прав каждой личности и человеческой чести». 26 сентября он вновь взял слово в Палате общин, дав краткий обзор военного положения на море и борьбе с подводными лодками. До этого у курьерского ящика стоял Н. Чемберлен. Сравнивая их выступления, Гарольд Николсон записал в дневнике: в то время как «неадекватность и отсутствие вдохновения» у премьер-министра «стали очевидным даже для его ближайших сторонников», «ощущалось, как моральный настрой депутатов возрастал после каждого слова» Черчилля, который «за двадцать минут никогда еще так близко не подходил к посту премьер-министра». «После заседания в кулуарах даже сторонники Чемберлена перекидывались такими фразами, как “Теперь мы обрели нашего лидера”», – отметил Николсон. Через несколько дней Черчилль выступил по радио, заявив: «Наше нежелание сражаться было высмеяно как трусость. Наше желание увидеть мир безоружным было объявлено как доказательство нашего разложения. Сейчас мы начали борьбу. Сейчас с Божьей помощью и с убеждением, что мы защищаем цивилизацию и свободу, мы будем упорно и стойко добиваться своего до конца». Норман Брук (1902–1967), занимавший впоследствии пост секретаря Кабинета, вспоминал, что именно после этого выступления он «впервые осознал, что Черчилль как раз тот “пилот во время шторма”, который проведет нас через кризис войны». Слушая речь первого лорда, он окончательно убедился в том, что пути назад нет: «Больше предотвращать войну нельзя – мы в состоянии войны; и вот человек, которому можно доверить руководство со всей энергией и решимостью».
Речь главы Адмиралтейства вызвала также одобрительную реакцию Чемберлена. Своей сестре он охарактеризовал ее как «замечательное выступление по радио». Восхищаясь отдельными заявлениями коллеги, в целом Чемберлен не испытывал симпатий к ораторской активности первого лорда, которая выставляла его – главу Военного кабинета – в невыгодном свете. Через несколько недель после обращения Черчилля к радиослушателям премьер-министр подготовил распоряжение, предписывающее всем членам правительства согласовывать тексты и сами радиовыступления с лордом-хранителем Малой печати Самюэлем Хором, 2-м баронетом (1880–1959). Черчилль негативно отнесся к подобным нововведениям. Отметив, что выступления министров продиктованы «их великолепным знанием политики правительства», а также признавая право главы правительства «направлять меня в этом вопросе», Черчилль считал, что если согласования не избежать, то оно должно осуществляться лично премьер-министром. «Я буду ожидать вашего приглашения перед моими выступлениями, и, если я буду чувствовать, что это мой долг, я сам приеду к вам», – заявил он Чемберлену, тем самым дав понять, что всякий раз, когда премьер начнет вмешиваться в составление речей нашего героя, его будут ждать неприятные обсуждения со знающим толк в дискуссиях подчиненным.
Выступления Черчилля продолжились. Негативная реакция – тоже. В конце января 1940 года глава внешнеполитического ведомства лорд Галифакс направил Черчиллю тринадцатистраничный дайджест иностранной прессы, в котором 12 страниц занимали негативные отзывы в нейтральных странах (Норвегии, Нидерландах, Швейцарии, Дании и Бельгии) на очередное выступление нашего героя. Эксперты Форин-офис считали, что «подход мистера Черчилля менее всего продуктивен» для реализации политики привлечения «нейтральных стран на нашу сторону». Галифакс разделял взгляды своих подчиненных. Он предложил Черчиллю, когда тот будет выступать по вопросам внешней политики, предварительно знакомить Форин-офис с тезисами предстоящей речи. «Есть большая разница между тем, что можно говорить в личных беседах и на публике», – менторским тоном заявил Галифакс. В ответ Черчилль объяснил, что не высказывался о внешней политике. Относительно озвученной просьбы, в целом он не возражал знакомить Галифакса с основными положениями своих речей, заметив, правда, «если я сочту, что действительно существует потребность вас побеспокоить». В заключение он добавил: «То, что говорят нейтральные страны, сильно отличается от того, что они чувствуют, или от того, что должно произойти». В приватной беседе он был более откровенен, заявив, что «не давать мне выступить то же самое, как пустить сороконожку, запрещая ей касаться земли»{267}.
Делая себе имя на публичных выступлениях, Черчилль понимал, что для сокрушения противника нужно не только слово, но и дело. Наш герой выступил с тремя наступательными инициативами. Первая операция, получившая название в честь российской императрицы «Катерина» (
Все три операции встретили стойкое сопротивление коллег. В отношении «Катерины» военно-морские эксперты считали, что ответные действия люфтваффе не позволят решить никаких задач, приведя лишь к существенным потерям с британской стороны. По сути они были правы, но Черчилль продолжил настаивать на своем, обратившись за поддержкой к известному своим наступательным настроем адмиралу флота Уильяму Бойлу 12-му графу Корку и Оррери (1873–1967). Первого лорда даже не смутило, что его протеже исполнилось на тот момент уже 66 лет, и последний раз он командовал флотом пять лет назад. К слову, подобные кадровые решения с предпочтением устаревших и убеленных сединами военных были довольно распространены в то время среди союзников. К ним обращались французские политики, позволив решать судьбу страны героям Первой мировой – ровеснику лорда Корка Морису Гамелену (1872–1958), 72-летнему Максиму Вейгану (1867–1965), 83-летнему Филиппу Петену (1856–1951). К ним обращался и Черчилль, окруживший себя пенсионерами – лордом Корком, адмиралом флота сэром Роджером Кийсом, адмиралом сэром Эдуардом Эвансом (1880–1957), адмиралом сэром Фредериком Дрейером (1878–1956). На что даже начальник Имперского генерального штаба воскликнул: «Мы что, собираемся проиграть эту войну с героями прошлой войны?!» Поняв, что неактуальный опыт прошлых успехов может являться серьезной обузой в изменившихся обстоятельствах, Черчилль быстро перестроится и даст дорогу более молодым именам. Что касается лорда Корка, то сначала он благожелательно отнесся к операции «Катерина», считая ее «полностью выполнимой – рискованной, без сомнения, но по этой самой причине содержащей зерно великого триумфа». Однако Паунд и его эксперты оказались более убедительны, доказав бесперспективность и опасность подобной инициативы. Черчилль не свыкся со своим поражением. В марте 1940 года со своего поста был снят начальник Управления планирования капитан Виктор Данквертс (1890–1944), проявивший особое рвение в критике балтийского наступления. Вскоре от занимаемых должностей были освобождены и три его заместителя, словно в назидание остальным{268}.
У «Морского пехотинца» были противники иного рода. Главный юрисконсульт Форин-офиса Уильям Малкин (1883–1945) подготовил в декабре 1939 года подробный меморандум на предмет юридических аспектов использования авиации для установки плавучих мин, а также рассмотрения вопросов возмездия и ответных действий со стороны противника. Черчилль увидел в этом документе серьезную угрозу своим начинаниям. Опасаясь, что «какой-нибудь испуганный тупица из Министерства авиации начнет искать убежище под юбкой Малкина», он предметно рассмотрел меморандум юрисконсульта и дал комментарий на каждую мысль эксперта. Он нашел рассуждения Малкина о юридической стороне операции «основанными на ложных предпосылках и тщательно продуманными для помех британской стороне с одновременным предоставлением полной свободы действий противнику». Опасения юриста относительно реакции немцев он подытожил саркастической фразой на полях: «Не раздражай их, дорогой!» В целом подход Малкина – «я ничего не могу сделать, пока вы снова не нарушите закон» – Черчилль охарактеризовал как «глупое измышление». На заключительные слова юрисконсульта «поэтому сомнительно, что проект является разумным» он жирно написал – «Чушь». Черчилль также связался с министром авиации, сообщив ему, что главным недостатком позиции Малкина является смешивание на текущей стадии обсуждения технических аспектов с вопросами международного права и государственной политики. По его мнению, сначала необходимо разобраться, будет ли эта операция успешной и к каким ответным действиям противника она приведет, и только потом после прохождения этого этапа выносить обсуждение на уровень Кабинета, который займется изучением более широких юридических и политических вопросов{269}.