Дмитрий Медведев – Это было под Ровно. Конец «осиного гнезда» (страница 115)

Из-под наших ног вспархивали испуганные птицы и, пролетев немного, тут же шлепались на воду. Мы достигли леса, перекурили и вернулись обратно, ничего не обнаружив.

Уснул я не сразу и не скоро. Засыпая, видел неуверенный, зыбкий свет, просачивавшийся в землянку, и зеленоватый туманный сумрак, висевший над болотом. В

пещеру пробиралась утренняя сырость. Я накрылся с головой шинелью и забылся.

Проснулся я, когда уже светило солнце. Проснулся от какого-то внутреннего толчка. Таня стояла, прислонившись к стене, и заплетала косу. Я хотел было спросить ее о чем-то, но в это время в дверном проеме показался Березкин. Он дышал тяжело, порывисто и, сделав шаг, сказал:

– Семен погиб!…

– Что ты сказал?! – не своим голосом переспросил я и соскочил с постели.

– Семен погиб! – повторил Березкин и в оцепенении опустился на нары.

За его спиной появились Ветров и Логачев.

– Ой!… – придушенным голосом вскрикнула Таня и упала.

Все бросились к ней. Мы подхватили ее, положили на нары. Она была без сознания. В землянке стало тихо.

– Говори! – приказал я Березкину.

Он рассказал. К месту встречи с Фомой Филимоновичем вели две тропы: одна – сплошным лесом, через сечи, другая – просеками. Логачев пошел первой, а Березкин –

второй. Они условились дойти до зимовья, встретиться там и в зависимости от результатов решить, что делать дальше.

Но Березкин не дошел до зимовья, где обычно ожидал

Фома Филимонович. Метрах в пятистах от зимовья, в том месте, где к просеке вплотную подходит протока, он увидел мертвого Семена. Через несколько минут подоспел и

Логачев.

– Он убит вчера днем или даже утром… – сказал Березкин.

Логачев проговорил:

– Скорее, утром. Он уже окоченел.

– А как, кем, что еще вы увидели?

Логачев медленно покачал головой:

– Ничего не видели. И Семена не трогали. Он лежит так, как лежал.

– Мы не хотели трогать, – сказал Березкин. – Надо все осмотреть кругом. Может быть, что-нибудь обнаружим.

– Берите оружие… быстро! – приказал я. – Тут останется Таня.

А Таня не приходила в себя. Я проверил ее пульс, он едва бился под моими пальцами.

Я написал Тане несколько слов и положил бумажку на стол. Другого выхода не было: мертвого Семена мы могли донести лишь вчетвером, поочередно.

– Пошли! – подал я команду. – Березкин, вперед!

Прежде чем выбраться на просеку, мы долго пробирались по едва заметной тропе. Она плела замысловатые узоры, делала неожиданные повороты, врезалась в густые папоротники, карабкалась вверх, терялась и вновь появлялась среди лесных трав.

По просеке идти было уже легче и безопаснее, так как местность просматривалась далеко вперед. Мы могли заметить врага чуть ли не за километр, хотя так же легко могли быть замечены и сами.

Взмокшие от пота, смертельно уставшие, мы вышли, наконец, к протоку, наполненному черной, неподвижной водой. Березкин остановился и молча показал рукой вперед, на что-то темневшее под кустом орешника.

Семен лежал лицом вниз. Правая рука его, выброшенная вперед, была сжата в кулак, а левая лежала на затылке.

Одна нога была подтянута под живот, будто перед смертью

Семен хотел вскочить и броситься вперед.

Глаза его, всегда такие горячие, полные жизни и отваги, теперь были плотно смежены. Чистым, хорошим помыслам и мечтам, которыми была полна его большая душа, не довелось сбыться…

Мы стояли над мертвым другом, сняв шапки, в глубоком молчании.

– Так и было? – спросил я после долгой, томительной паузы.

– Так… – ответил Логачев.

– А где его автомат?

Никто мне не ответил. Все переглянулись в растерянности.

– С чем же он пошел?

– У него была граната и автомат, – сказал Березкин.

– Правильно, – подтвердил Ветров.

Но ни гранаты, ни автомата вблизи не было. Как погиб

Семен, при каких обстоятельствах, от чьей руки? На этот вопрос мы должны были найти ответ.

Я принялся за осмотр тела. Руки и шея Семена были покрыты ранами. Некоторые из них по виду ножевые, другие казались рваными. Глубокая рана зияла на затылке.

Она-то, видимо, и оказалась смертельной. Брюки, были во многих местах изорваны в клочья.

– Смотрите! – сказал Логачев, вытянув из сжатой в кулак руки Семена клок шерсти.

– Собака! – воскликнул Ветров.

– Овчарка! – проговорил Березкин. – Это шерсть овчарки…

Я еще раз, более внимательно, осмотрел тело и в нескольких местах на одежде обнаружил клочья прилипшей шерсти.

Значит, Семен боролся с овчаркой – в этом не было никаких сомнений. Но было также ясно, что Семен боролся не только с собакой. Рана на затылке и порезы требовали другого объяснения.

Мы наскоро изготовили походные носилки из длинных жердей и ветвей, закрепили их поясами и ремнями от автоматов и положили на них мертвого Семена.

– Давайте тщательно исследуем все вокруг, – предложил я. – А ты, Сережа, покарауль здесь. И гляди в оба.

Ветров кивнул и занял место у носилок.

Тщательно осмотрев тропу, мы пришли к единодушному заключению, что шагов двадцать Семен не шел, а полз. Об этом говорили отпечатки рук и ног на земле и примятая трава. Мы решили проследовать в направлении его движения.

И вдруг Логачев сказал вполголоса:

– Нож…

Он поднял его с земли и подал мне. Это был большой, обоюдоострый нож с тяжелой черной ручкой и лезвием, запачканным кровью вперемешку с шерстью.

– Ничего не понимаю, – проговорил я. – Этим ножом мог быть убит Семен, но им же, видимо, кололи и овчарку.

– Сюда! Сюда! – позвал Березкин.

И мы бросились к нему.

Возле самого протока, на берегу, в траве лежали два мертвых немецких солдата. Тут же валялся автомат Семена и граната.

– Семену пришлось схватиться с двумя!… – прошептал

Березкин.

Мы осмотрели убитых. Можно было предположить, что