Дмитрий Медведев – Это было под Ровно. Конец «осиного гнезда» (страница 114)

– Вот так лучше, – сказал Криворученко.

Через полчаса он ушел.

Я с утра засел за карту, чтобы по ней хорошенько ознакомиться с расположением «осиного гнезда» и его окрестностями. Ко мне подсели Логачев, Березкин, Ветров и

Таня. Они помогали мне пояснениями, так как хорошо знали местность.

Гюберт выбрал новое место в глухом лесу. В четырех-пяти километрах от него, строго на запад, находился районный центр, а километрах в восьмидесяти на восток –

уже знакомый нам город. В пятнадцати километрах юго-восточнее «осиного гнезда» на карте был обозначен леспромхоз, который, по словам Логачева, с приходом оккупантов разорен и бездействует, людей там уже давно нет. На востоке от Полюса недоступности пролегала железная дорога, за которой базировался партизанский отряд, а на западе – шоссе.

Сам Полюс недоступности находился в двадцати километрах южнее «осиного гнезда», в заболоченной местности.

В радиусе пятнадцати – двадцати километров от нашего лагеря находились деревни Ловлино, Раковка, Карасево, Ближняя. Между ними были проложены лесные, недоступные для автотранспорта дороги, которыми оккупанты почти не пользовались.

От железнодорожного разъезда – через леспромхоз, деревню Селезневку и «осиное гнездо» – тянулся большак, местами устланный щебенкой, а в низких, болотистых местах – кругляком.

Пользуясь картой и подсказкой друзей, я принялся составлять рабочую схему и провозился с ней до обеда. После обеда занялся составлением донесения полковнику Решетову, так как в шестнадцать часов Ветров должен был проводить сеанс.

Уже под вечер я спохватился, что Криворученко еще не возвратился. Логачев меня успокоил.

– К ночи вернется, – сказал он. – Мы обычно к ночи возвращаемся из обхода.

Я попросил Логачева показать на карте место свиданий с Фомой Филимоновичем. Оно оказалось в районе Ловлино, по прямой – километрах в десяти отсюда.

Но Криворученко не вернулся и к ночи. Все обеспокоились, хотя вслух и не высказывали опасений. Ужин прошел вяло, в молчании. И сразу после ужина все, кроме дежурившего Ветрова, залезли в землянку.

Погода стояла пасмурная, небо затянули тучи, дул порывистый ветер, тоскливо и неуемно шумел окрестный лес. Лежа на нарах, не зажигая коптилки, ребята стали высказывать догадки и предположения о причинах задержки

Семена.

– Возможно, Фома Филимонович сам пришел, – проговорил Логачев. – Может быть, какие-нибудь новости…

Разговорились…

– Один раз было так, – осторожно вставила Таня, – что дед заночевал в лесу, а с ним остался и Семен.

– А помнишь, как Семен оступился и вывихнул ногу? –

напомнил Березкин.

– Ну и что? – спросила Таня. – Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что в дороге всякое может случиться,

– ответил Березкин, встал и зажег коптилку.

Таня лежала в своем уголке, заложив руки за голову, и, щурясь, смотрела на мигающий огонек. Сережа Ветров заглянул в землянку, обвел всех взглядом и, посмотрев на наручные часы, исчез.

– Он, видно, вот-вот подойдет, – пробормотал Логачев.

Но время шло, а Семена не было. К сердцу подкрадывалась глухая, неосознанная тревога. Березкин встал, натянул на себя гимнастерку, надел сапоги и обратился ко мне:

– Я пойду встречу его, Кондратий Филиппович. Я всегда говорил, что в лес надо ходить вдвоем. Мало ли что может приключиться, а один в поле не воин. Я и сегодня хотел идти с Семеном, да он заупрямился.

– Я тоже пойду, – решительно поднимаясь, сказала

Таня.

– Никуда ты не пойдешь! – сердито прикрикнул я. –

Лежи и спи! Пойдут Березкин и Логачев. Поднимайтесь, товарищ Логачев!

– Есть!

Через минуту Логачев и Березкин вышли. Я оделся и последовал за ними. К нам подошел Ветров, светя горящей цигаркой.

Несколько мгновений мы стояли молча, осваиваясь с темнотой.

– Мы пойдем разными тропинками, так вернее… –

сказал Логачев.

Я одобрил и спросил:

– Сколько это займет времени?

– Днем часа за четыре можно управиться туда и обратно, а сейчас уйдут все шесть, – ответил Березкин.

– Да, не меньше, – подтвердил Логачев.

– Теперь первый час, – заметил я. – Ну что ж, ступайте!

Ребята взяли автоматы и спустились с обрыва вниз.

Сделав несколько шагов, они скрылись во мраке. Ветров отошел в сторонку и сел у обрыва, свесив ноги. Я закурил.

На душе было смутно.

– Ночь-то какая дрянная! – сказал Ветров.

– Должна когда-нибудь и дрянная быть, – как можно бодрее отозвался я.

Ветров промолчал. Я выкурил цигарку и возвратился в землянку. Таня лежала неподвижно, лицом к стене. Она или спала, или делала вид, что спит. Я закрыл глаза, но, конечно, заснуть не мог. В голову лезли тревожные мысли.

Уж не увяз ли Семен в проклятом болоте? В такой темноте это не мудрено, тем более что в нескольких местах тропинка совсем уходит из-под ног и приходится прыгать с кочки на кочку. Я сам убедился в этом, когда мы провожали Фому Филимоновича, и дивился старику, который так спокойно и уверенно – в его годы! – скакал по кочкам, точно кулик.

Я понимал, что для того, чтобы утонуть в топком месте, достаточно нескольких минут и что, если с Семеном произошло такое несчастье, думать о его спасении уже поздно.

Но… нельзя бездействовать ни секунды!

– Таня! – позвал я, поднявшись с места.

– Да, Кондратий Филиппович, – отозвалась она.

– Подмени Ветрова, а мы пройдемся с ним по болоту.

– Хорошо.

Таня вышла вместе со мной.

– Ты, Сережа, дорогу по болоту хорошо знаешь? –

спросил я.

– А что же тут знать? – ответил Сергей.

– Не заблудимся?

– Ну что вы…

– Пойдем!

– Фонарик взять?

– Возьми.

Оставив Таню, я и Сережа спустились к болоту. Мигая фонариком, мы отыскали стежку и, осторожно ступая по ней, отправились в сторону леса. Стежка прихотливо извивалась, пробиралась по зыбким трясинам; под нашими ногами колыхались и чавкали болотные хляби. Я освещал фонариком наиболее подозрительные места. Мы часто останавливались, вслушивались в ночные звуки, несколько раз аукали и звали Криворученко, но безуспешно.