Дмитрий Матвеев – Пасечник 2 (страница 9)
И, не обращая внимания на реакцию дамы, двинулся наверх. Туда, где сидел Костров.
Пакостник, почуяв неладное, заёрзал, выбираясь из-за стола, но егерь оказался быстрее. Ухватил беглеца за шиворот, перегнул через колено и, одной рукой удерживая трепыхающегося паскудника, другой расстегнул форменный ремень.
— Нельзя делать людям подлянки, — назидательно произнёс он и взмахнул сложенным вдвое кожаным ремнём.
— А-а-а! — возопил Костров и попытался вырваться. Безуспешно. Рука Терентьева держала его надёжно.
— Нельзя пакостничать, — установил новое правило Иван.
— А-а-а! — пронесся вопль, когда новенький, не обмявшийся толком ремень перечеркнул тощую задницу.
А егерь продолжал выдавать установки:
— Уважай своих товарищей!
— Веди себя достойно!
— Не позорь свой род…
На вопли Кострова в аудиторию сбежались преподаватели. Первым, как и полагалось, прибежал Коняев. Увидал экзекуцию и бросился наверх:
— Господин Терентьев! Прекратите это безобразие!
Господин Терентьев тем временем сосредоточенно считал вслух:
— Девятнадцать… Двадцать!
И отпустил свою жертву.
Костров стоял, вытирая слёзы, не желая верить, что всё это случилось с ним. Что его банально высекли перед всем курсом, перед преподавателями, а он был совершенно бессилен сделать хоть что-то. Но самое гадкое, что никто из курса не попытался сказать хоть слово в его защиту. Его бросили! Его предали! Только куратор вырвал его из лап мучителя.
Совершенно уничтоженный, он рухнул на подвернувшийся рядом стул и тут же вскочил с него с яростным шипением. Безопасное место виделось лишь позади куратора. Вася бочком-бочком задвинулся за Конягина, отгораживаясь его телом от злобного верзилы.
— Глеб Никифорович, — попросил Иван, — можно сделать так, чтобы сегодня целители не снимали у господина Кострова болевые ощущения? Хочется, чтобы моё лечение как можно глубже проникло в мозг этого ребёночка. Для того, чтобы не пришлось повторять.
Ответить куратор не успел. В аудиторию ворвался запыхавшийся посыльный:
— Терентьев! Срочно в кабинет к управляющему!
Иван забрал со стола ручку и тетрадь и, выходя, бросил взгляд на историчку. Та улыбалась. И, перехватив терентьевский взгляд, чуть заметно прикрыла глаза.
Управляющий был в гневе. По крайней мере, он талантливо изображал негодование.
— Что вы себе позволяете, господин Терентьев! — кричал он, расхаживая по кабинету. — Вы понимаете, что вы натворили? Если каждый студент возьмёт моду пороть своих одноклассников, гимназия превратится в натуральный бедлам. Не хуже, чем на британских островах. Ещё одна такая выходка, и я не посмотрю на ваших заступников и ходатаев. Отчислю напрочь! Езжайте в своё Селезнёво.
И в таком духе он орал минут десять. Пару раз смачивал горло глотком воды и продолжал. Наконец, выплеснув эмоции, по большей части, досаду, сделал вид, что немного успокоился и вернулся в кресло.
— Что происходит? Что вы творите, господин Терентьев? — спросил он, вынимая из ящика стола какую-то пилюлю. Забросил её в рот и принялся ждать ответа.
— Я защищаю свою честь, господин Мухин, — ответил Иван, — а заодно и честь Академии. Шестнадцать лет — это возраст, при котором предполагается с одной стороны некая духовная и умственная зрелость, а с другой — полная ответственность за свои слова и действия. И если шестнадцатилетний юноша ведёт себя как пятилетний ребёнок, это проблемы его самого и его родителей. Я не собираюсь терпеть выходки студента Кострова, наносящие мне оскорбление, неважно — словом или действием. Кроме того, у меня возникают вопросы к приёмной комиссии: каким образом явно неадекватный молодой человек был сочтён пригодным для обучения.
— И поэтому вы решили воспитывать Кострова самостоятельно?
— Что делать, я был вынужден. Если я начну требовать от студента Кострова сатисфакции обычным путём, то, боюсь, зашибу его. Уж больно тщедушен паренёк. Слова на него не действуют, я пробовал. И поскольку администрация и преподаватели за первый месяц учёбы не сумели донести до Кострова правила поведения в учебном заведении, я взял эту заботу на себя.
Из приёмной донёсся грохот, испуганный вскрик секретарши.
— Что ж, — успел сказать управляющий, — тогда возьмите на себя и разговор с отцом студента Кострова.
Тут дверь кабинета распахнулась, едва не слетев с петель, и в помещение ворвался человек, комплекцией, пожалуй, превосходящий Ивана.
— Что у вас тут за бардак! — заорал ворвавшийся человек. — Почему вы допускаете избиение студентов? Почему какой-то там Терентьев осмелился поднять руку на моего сына? Немедленно вызовите сюда этого недоноска, я его…
— Вы, собственно, кто? — спросил ворвавшегося человека Терентьев. — Выглядите как бандит с большой дороги. Может, пора вызвать пару крепких приставов из разбойного приказа?
Человек замолчал, повернулся к егерю. Смерил его взглядом.
— Кто таков? — требовательно спросил у Мухина.
— А это, собственно, Терентьев, которого вы хотели видеть, — ответил управляющий.
— Та-ак…
Вошедший повернулся к Ивану, вновь оглядел его, на этот раз повнимательней.
— Фёдор Игнатьевич, — поинтересовался Терентьев, — подскажите пожалуйста: кто этот человек?
— Это господин Костров, — ответил Мухин.
Управляющий Академией с удовольствием вышвырнул бы обоих, но, увы, никак не мог этого сделать. И по причинам чисто физическим, и по соображениям иного плана. За Терентьевым стоял род Бахметьевых с их эликсирами да снадобьями, а за Костровым… За ним никто не стоял. Он стоял сам по себе и стоял крепко. У рода Костровых имелись огромные средства. Богаче был разве что князь Волков. Ну и по силе рода Костровы были почти что на первом месте, уступая лишь тому же роду Волковых. Родовичей много, гвардия родовая сотнями исчисляется.
— Костров, значит, — неопределённо произнёс Иван и в свою очередь принялся разглядывать стоявшего напротив человека.
Одежда богатая, наверняка по последней моде. Лицо с правильными чертами, чистое, выскобленное до синевы. Чёрные вьющиеся волосы до плеч, черные глаза, сейчас мечущие молнии. На руках перстни, в левом ухе серьга с крупным, карат десять, рубином. Если успокоится, так вполне нормальный мужик. Похоже, с ним и разговаривать можно будет. Но почему же сын у него такой обормот?
Костров-старший закончил разглядывать Терентьева и объявил о своём решении:
— Двести тысяч. Завтра поутру. Принесёшь лично. На коленях у ворот встанешь. Тогда прощу. Иначе — в порошок сотру.
Только что бесился, слюной брызгал, едва кабинет управляющего не разнёс. А теперь говорил холодно, размеренно. Словно лопатой землю на гроб швырял.
— Фёдор Игнатьевич, — вновь обратился Иван к управляющему. Говорить с самим Костровым желания не было. — Этот человек дворянин? Помещик? Граф? Может, князь какой?
— Купец, — ответил Мухин, больше всего на свете желая, чтобы эти два монстра убрались из его кабинета. Разбойный приказ вызывать бесполезно, Кострову приставы ничего не сделают. Откупится.
— То есть, сейчас купец угрожает дворянину? — продолжал выспрашивать егерь.
— По сути, так.
— Тогда я имею полное право…
Мухин ничего не сумел разглядеть. Студент вдруг смазался движением. А когда резкость вновь навелась, он стоял на прежнем месте. А вот Костров покачнулся и плашмя, как стоял, с грохотом рухнул на пол.
— Чем больше шкаф, тем громче падает, — резюмировал Терентьев. — Вы извините, я пойду. Учёба прежде всего. А если этот господин захочет что-то мне предъявить, пусть обращается в княжий суд. Вы ведь выступите свидетелем?
Костров-старший, очнувшись, обнаружил себя на полу кабинета управляющего Академией. Сам управляющий стоял рядом со стаканом воды и явно собирался прыснуть этой водой Кострову в лицо.
Семён Харлампиевич сел, осторожно потрогал пострадавшие места. Под правым глазом стремительно наливался здоровенный бланш. Лицо уже опухло настолько, что видел только левый глаз. Подбородок саднил, но зубы, вроде, остались на месте.
— Вызовите сюда целителя! — потребовал Костров.
— Это невозможно, — развёл руками управляющий.
— Почему ещё? — нахмурился купец.
— Дело в том, что целителем у нас нанят знакомый вам Павел Павлович Хрусталёв. А у него к вам отношение не самое доброе. Как бы хуже не вышло.
Костров поднялся и, не прощаясь, вышел из кабинета.
«Экая скотина»! — подумал Мухин.
Подумал, но вслух ничего не сказал. И в свидетели на княжий суд он, разумеется, не пойдёт. Разве что княжьим словом призовут. Тогда — да, придёт и всё, как было, расскажет. А попробуй тут не рассказать! У князя артефакт имеется, который врать не даёт. Хочешь — не хочешь, а правду скажешь. И Костров это прекрасно понимает. Понимает, что для его душевного спокойствия нужно, чтобы свидетель на суд не явился, а если явится — к артефакту правды не добрался. Ну и самого Терентьева это в той же мере касается. Так что теперь студенту надо соблюдать предельную осторожность. В город лучше совсем не выходить. Стрельнут из арбалета — и поминай, как звали.
Костров и впрямь прекрасно понимал своё положение. И будь у него под рукой непутёвый отпрыск, выпорол бы собственноручно, да ещё покрепче, чем Терентьев. Не удержал Васенька нрав свой в узде, за старое принялся. И не дурак ведь, но пакостник наипервейший. Купец сперва надеялся, что подрастёт — за ум возьмётся, что детская дурь из башки вылетит. Потом ждал, что вот-вот начнёт наследник за девками бегать, а про пакости свои думать забудет.