Дмитрий Лукьянов – Прав ли учитель? (страница 1)

Дмитрий Лукьянов

Прав ли учитель?

ДИСКЛЕЙМЕР

Эта книга — художественное произведение. Все персонажи, события, названия учреждений и географические точки являются вымыслом автора или использованы в художественном контексте. Любые совпадения с реальными людьми, живыми или умершими, а также с реальными событиями — случайны.

Описанные в книге медицинские состояния, в частности симптомы диабетического кетоацидоза (резкий скачок уровня глюкозы, рвота, зуд, потеря сознания), основаны на реальных клинических проявлениях сахарного диабета 1 типа. Автор выражает глубокое уважение всем людям, живущим с этим диагнозом, их близким и медицинским работникам, которые каждый день совершают подвиг, оставаясь незамеченными.

Особенности течения болезни у каждого человека индивидуальны. Описанные в книге способы купирования острых состояний (самостоятельное введение двойной дозы инсулина, употребление хлеба при гипергликемии) являются частью художественного сюжета и не могут рассматриваться как медицинские рекомендации. При любых симптомах ухудшения здоровья необходимо незамедлительно обращаться к специалистам.

Книга затрагивает темы школьного буллинга (в том числе со стороны учителя), профессионального выгорания педагогов, системных проблем образования и детско-родительских отношений. Некоторые сцены могут быть травматичны для людей, имевших негативный опыт общения с учителями, переживших тяжёлые заболевания или потерю близких.

Автор не ставил целью оскорбить или опорочить профессию учителя. В книге показаны разные представители этой профессии — от выгоревших и очерствевших до тех, кто способен меняться и признавать ошибки. Любая профессия состоит из людей, а люди имеют право на ошибку и право на искупление.

Отдельное предупреждение для людей с сахарным диабетом и их родственников: сцены физических страданий главного героя описаны максимально достоверно, чтобы читатель без диабета мог понять, через что проходят такие люди ежедневно. Если вы не готовы к таким сценам — пожалуйста, отнеситесь бережно к своему психологическому состоянию и отложите книгу.

Книга содержит нецензурную лексику в тех местах, где она оправдана художественным замыслом и характером персонажей.

И главное: эта книга о надежде. О том, что даже в самой тяжёлой ситуации можно найти выход. О том, что люди могут меняться. О том, что помочь другому — не всегда выпендрёж, иногда это просто человечность.

Берегите себя и своих близких.

Глава 1. Последняя пятница

Сцена 1. Урок

Тринадцатое марта. Восьмой "Б". Сорок минут до звонка.

Ярополк сидел за второй партой и смотрел на схему. Он знал её наизусть — две недели втыкал по ночам в приложении на телефоне, перерисовывал, злился, если не понимал с первого раза. Сейчас пальцы сами находили нужные контакты, сами тянули провода. Всё работало.

За окном орали воробьи. Он ненавидел их за это. За то, что орут, когда внутри и так тошно.

— Не спи, Полянский, — голос Ковалёвой резанул по ушам.

Он поднял голову. Она стояла у доски, смотрела прямо на него. Глаза выцветшие, губы поджаты.

— Я работаю, — сказал он.

— Работает он. Вижу.

Она отвернулась. Он снова уткнулся в схему.

Рядом, через проход, Петя Громов мучил амперметр. Петя — парень хороший, но руки у него из одного места, это все знали. Он уже дважды воткнул щупы не в те клеммы, и прибор пищал тонко, как комар перед смертью.

Ярополк сжал зубы. Смотрел в свою тетрадь.

Не моё дело. Не моё. Не моё.

Петя снова воткнул. Амперметр всхлипнул.

— Петь, — вырвалось само. — Не туда суёшь.

Петя дёрнулся, поднял глаза — мутные, испуганные.

— Куда?

— Красный в плюс, чёрный в минус. Там же написано.

Петя кивнул, переставил. Снова писк.

— Да твою ж, — выдохнул Ярополк. Встал, подошёл, показал пальцем: — Вот сюда. Видишь? Сюда.

Петя сунул. Замкнул. Амперметр издал звук, похожий на предсмертный хрип.

— Ёбаный ты... — Ярополк осёкся.

Слово повисло в воздухе. В классе стало тихо. Даже Петя замер с проводами в руках.

Ковалёва повернулась медленно, как в кино. Лицо пошло красными пятнами — от шеи до седых корней.

— Что я сейчас услышала, Полянский?

— Я не вам, — быстро сказал он. — Я Пете. Он прибор сожжёт, я просто...

— Ты позволил себе нецензурную брань. В моём кабинете. На моём уроке. Встал и вышел вон.

Он встал. В горле встал ком — твёрдый, горячий. Две недели подготовки. Пять ночей. Всё коту под хвост.

— Извините. Я правда не хотел. Можно я доделаю?

— Поздно извиняться. Иди.

Он пошёл к двери. У порога обернулся. Ковалёва уже смотрела в журнал. Петя стоял с проводами, открыв рот. Димка Козлов ухмылялся. Аня уткнулась в телефон.

Дверь захлопнулась.

Сцена 2. Коридор.

В коридоре было холодно. Окна нараспашку — проветривали после большой перемены. Ярополк сел на подоконник, прижался спиной к стеклу. Стекло обжигало холодом даже через свитер.

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Надо было молчать. Надо было просто сидеть и смотреть, как Петя спалит этот чёртов амперметр. Какое мне дело?

Но он знал: не смог бы. Никогда не мог. Мама говорила: "Ты как пылесос, всё в себя тянешь. Чужие проблемы, чужую тупость, чужую злость". Она не ругала, просто констатировала.

Мимо прошла завуч — скользнула взглядом и не остановилась. Он был пустым местом. Обычный пацан на подоконнике, мало ли.

Через пять минут вышла Марина Сергеевна. Классная. Молодая, тридцати лет, она всё ещё боялась старых учителей. Ковалёву — особенно. Он видел, как она мялась в учительской, когда та орала на кого-то.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— Я матернулся на Петю. А она...

— Понятно. Постой пока.

Она зашла в кабинет. Ярополк слышал обрывки: Ковалёва требовала родителей, Марина Сергеевна пыталась смягчить. Потом дверь открылась, вышла Ковалёва. Посмотрела на него, как на мебель.

— Ты ещё здесь? Я сказала — иди. В столовую. В туалет. Чтоб глаза мои тебя не видели.

— Светлана Борисовна, можно я доделаю? Я же готовился. Я всё знаю.

— Ты уже получил два. За хамство и срыв урока.

Она ушла. Каблуки цокали громко, зло, как выстрелы.

Марина Сергеевна вышла следом, пожала плечами:

— Я позвоню маме. Ты иди пока поешь, Яр. Всё образуется.

Он кивнул. Она так всегда говорила. "Всё образуется". Ничего не образовывалось никогда.

Сцена 3. Столовая.

В столовой было пусто. Несколько первоклашек доедали макароны, тётка на раздаче гремела кастрюлями. Пахло хлоркой и подгоревшей кашей.

Ярополк сел в угол, уткнулся лбом в ладони. Руки дрожали. Он не понимал — от злости или от голода.

Встал, подошёл к раздаче. Хлеб. Белый батон, нарезанный ломтями. Взял три куска, вернулся. Жевал быстро, не чувствуя вкуса. Потом ещё два. Тётка покосилась, но ничего не сказала.