Дмитрий Липскеров – Феликс убил Лару (страница 19)
Фельдман щелкнул пальцами – и перед ним тотчас предстал Мойша Маркс со своими официанточками.
– Пан Маркс, – попросил Фельдман. – Мне бы еще сливового коньяка!
– Понравился?
– Еще бы…
Абрам глотал самогон и за это слушал, как растут Мишины дети, какая заноза его жена Ривка, хорошо хоть работа прибыльная, хотя ужасно сапоги натирают и кепку Шагала Миша ненавидит… А еще он коротко вспомнил Ваньку и Нюрку, соседей своих. Что их нет на свете, а потому он посмотрел вниз на свои черные ботинки.
Фельдман откланялся и решил спуститься в стриптиз. Он столько сегодня сотворил грешного, что необходимо совершать омовение в тысячелитровой микве8. А если еще одним грехом больше, то сто хороших дел он совершит за него в ответ.
В стриптизе сладко пахло, с арабским душком распутства. Гостей кроме него не было, но девицы танцевали сразу на трех пилонах. Уже топлес, они грациозно взлетали на шестах под потолок, оформленный под звездное небо, а потом медленно соскальзывали головой вниз. Абрам хотел было изобразить завсегдатая, но его тело почти парализовало, а конечности, горячие словно раскаленный металл, подгибались от мощности впечатления. Его подхватили нежные руки юных стриптизерок и отвели в ложу, на мягкие диваны, к богато накрытому столу. Девочки усадили гостя, налили водки и положили в тарелку всякого. После чего, выпрямившись в полный рост, они вытянули губки в блестках и задышали глубоко, чтобы небольшие голые грудки задвигались, а потом оттянули резинки крошечных трусиков. Фельдман чуть было не умер. Его спас менеджер стриптиза, цыкнув на подчиненных, которые будто стрекозы, сверкая блестками на тонких ручках-крылышках, скрылись в полумраке. Менеджер принялся оправдываться, что всем им было строго-настрого запрещено сегодня клянчить чаевые – но что с них, блудливых, возьмешь…
– Мы вам на столик поставим табличку «Не беспокоить» – и радуйтесь без напряжения себе в удовольствие.
Фельдман кивнул, менеджер скрылся, и Абрам влил в себя три рюмки водки подряд, чтобы охладить члены, но они почему-то не остывали.
Он заставил себя съесть котлету, густо намазав ее икрой, выпил еще водки – и только после этого немного успокоился.
Он стал различать разные земные шумы вокруг и услышал знакомый мужской голос, который сегодня объявлял имена гостей.
На этот раз бархатным тембром ведущий сообщил, что благодарит Снежану, Ольгу и Сьюзен за столь изысканные выступления. Стриптизерки покинули пилоны и почти побежали к ложе Фридмана за чаевыми, но, увидев табличку «Не беспокоить», в мгновение ока ретировались, хорошо зная, что если нарушить правило, то, во-первых, будет больно, а во-вторых, их передадут вокзальным сутенерам навеки.
– Нинон, Хельга и великолепная Лолита! – объявил ведущий модно, будто нараспев. – Встречайте!
Фельдман зааплодировал, дожевывая кусок фаршированной щуки. Еврейское сознание покинуло его, и теперь он, простой обыватель, улыбался во весь рот, приняв облик немного нездорового эротомана.
Первой закрутилась вокруг шеста Нинон. Рыжая бестия вытворяла что-то невероятное. Крутилась вокруг пилона, удерживаясь только ногами, взмахивала руками будто раненая птица, взлетала к звездному небу – и оттуда срывалась прямо в ад.
И опять Фельдман аплодировал, отбивая ладони.
– Холодная Хельга! – возвестил ведущий. – Специально для охлаждения нашего дорогого гостя!
Волосы, брови и ресницы финской девушки были выкрашены в радикально белый цвет. Она прибыла словно из другого мира, иной цивилизации, ее выступление стало не столь акробатическим, как у Хельги, зато рукотворная альбиноска поразила Абрама балетной плавностью движений и не такими мускулистыми ногами. Она понравилась ему больше, чем гимнастка Нинон, и Фельдман выпил немного джина чтобы расслабить напрягшиеся ягодицы, пока он дожидался выступления следующей девицы. Чуть привстал, сел… Каменная задница, будто свело… Выжал в рот поллимона – жопа стала чуть мягче.
– Несравненная Лолита! – возвестил голос порока, и к центральному шесту выпорхнула небольшого роста девушка с кудрявыми волосами до плеч.
Не успела она разогнаться и сделать двух кругов вокруг пилона, как Фельдман стремительно вскочил на ноги.
– Стоп!!! Стоп!!! – закричал он и замахал руками словно лопастями мельницы. – Стоп!!! – Музыка смолкла, девушка в недоумении застыла. – Как ты могла?! – возопил Абрам. – Рахиль! Еврейская женщина, что ты делаешь?! Рахиль, невеста Фельдмана, не может здесь быть!.. Ааааааа! – Он почти рвал на себе волосы от случившегося несчастья. – Рахиль!..
Кто-то передал информацию по рации, и через минуту в зал вошел Янек Каминский. Он приобнял рыдающего Абрама и стал допытываться, что случилось, пока тот пытался влить себе в горло газированную минеральную воду.
– Ты… Ты… – Фельдман сначала икнул, а потом рыгнул. – Ты мою… мою невесту… Аааааа!.. На шест!
– Какую невесту? – не мог понять Янек. – Разве у тебя есть невеста?
– Рахиль, моя Рахиль! – причитал ошарашенный увиденным Абрам Моисеевич.
Янек попросил по рации, привести к нему девушку, и когда ее доставили, в халатике и с маленькой, сигареткой во рту, Каминский дернул друга детства за рукав:
– Она?
– Да, – кивнул Фельдман.
– Допился?! – рассердился Каминский. – А трындел, что не пьянеешь!
– Моя Рахиль…
– Это Светка, кликуха Размазня! – пытался объяснить хозяин клуба. – Из Питера… Она и там работала, до… Какая невеста?! Какая Рахиль?!
В глазах Фельдмана чуть прояснилось от высыхающих слез, и он внимательно поглядел на девушку.
– Вдуй ей! – предложил Янек. – По самые гланды!
Абрам сделал два шага навстречу и вытянулся как подслеповатый гусь. Он не обнаружил на шее девушки родинки, да и лицо, хоть и похожее на лик его невесты, вблизи оказалось более взрослым, с распутными глазами и безразличным взглядом.
– Светка? – переспросил Фельдман.
– Светка, Светка! – подтвердил Янек. – Иди уже в комнату, отстреляйся с ней, легче станет! – Каминский что-то шепнул менеджеру, и тот, кивнув, прошептал стриптизерке:
– В Розовую!
– Что «в розовую»? – не понял Абрам.
– Там все поймешь! В Розовую комнату…
Размазня получила все необходимые инструкции, жесткий приказ ублажить гостя – и через десять минут в ванной комнате женские руки намыливали его белую, как сметана спину, где-то там еще старательно мыли, потом вытирали всю плоть насухо, нежничая с интимными местами…
А потом Фельдман поднял ее на руки и внес в комнату с розовой кроватью, над которой висели розовые губы, огромные, задуманные как дизайнерское полотно. Розовые обои и розовая лампа, вся эта пошлая и распутная обстановка будто переродила Абрама, и он навалился всем телом на Светку, шепча при этом имя любимой своей – «Рахиль моя». Он ласкал не проститутку Размазню – он любил в ней свою будущую жену, и столь нежны были его прикосновения, столько страсти он показывал Светке, что она сама невзначай расслабилась и непритворно застонала. А еще в голове у нее проскользнула мысль, что евреи мастера любовных дел, что у нее уже имелся прежде опыт с кудрявым и носатым богатеем, и тот был тоже ого-го… Ее мысли оборвал Фельдман. Его тело забилось в конвульсиях, одновременно в спальне все осветилось голубым светом, ему показалось, что он как в планетарии видит спираль Млечного Пути в миниатюре, и он застонал – как тогда, когда его насмерть сек Янек. Он что-то сделал такое ей непривычное, совсем непристойное, что мозг ее вспыхнул бенгальским огнем, а тело затряслось как при падучей… Он излился в нее мощно, как пожарный, пустивший водяную струю из брандспойта. Она еще трепыхалась маленькой рыбкой в его огромных лапах, когда в ее мозгу тревожно завыла сирена. Она поняла, что пожар заливали внутри нее, без всяких предосторожностей, и она с немыслимой для пигалицы силой столкнула Фельдмана со своего влажного тела и поглядела себе под пупочный пирсинг.
– Ты в меня… Ты мудак, что ли?! Уродище жидовское! – Девица рванула в душ и принялась заливать себя горячей водой, сидела на корточках, напрягая низ живота, выдавливая ненужную жизнь, а VIP-клиент причитал под дверью:
– Ну нельзя еврею в землю!
– Пошел на хер! – рыдала Светка.
– Меня бы Всевышний на месте убил!..
– В жопу пошел! Не забудь завернуть ее в платок с кисточками!
– Сама пошла! – неожиданно для себя ответил Абрам Моисеевич и принялся одеваться. При этом он обнаружил на полу свои часы-луковицу, раскрытые, а рядом с часами – найденный в маковой головке кусочек металла. Он все собрал. Ему стало легко телом, вся горячность ушла вместе с похотью, ему стало совсем наплевать на Светку, он ее уже забыл, а думал о том, как бы скорее унести свое грязное тело из этого гадючьего вместилища порока. Заиграл репетир…
Задним умом Фельдман понимал, насколько ему будет плохо морально через несколько часов, но свои религиозные мучения он отложил, наскоро оделся и покинул Розовую комнату, не попрощавшись со Светкой Размазней…
Он очутился на верхнем этаже, где через окошки увидел рассвет. К нему тихо подкрался кто-то из служащих и передал саквояж, объяснив, что его вещи, почищенные и поглаженные, лежат внутри, а эти, что на нем, возвращать не надо. Еще человечек сказал, что там же и конвертик с гонораром за сегодняшнюю работу.
И Абрам Моисеевич Фельдман рванул как скаковой жеребец подальше от этого места и этого города… Он скакал, пока завеса пыли от его галопирования не скрыла окружающий кшиштофский мир.