Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 18)
Моя левая рука. Мёртвая, каменная, нечувствительная к боли и усталости, весившая, казалось, килограммов десять. Идеальный пресс, идеальный жгут.
— Лёха, убери правый крючок на миллиметр, — скомандовал я, наваливаясь левым локтем на край стола, чтобы дотянуться. — Не дыши. Просто держи.
— Саша, у тебя из носа идёт кровь! — пискнул Лёха, но крючок сдвинул, хотя его трясло, как в лихорадке.
Я сунул левую руку в кровавую лужу. Пальцы, толстые, негнущиеся, похожие на окаменевшие сосиски, нащупали пульсирующий сосуд. Ага. Вот он. Крупный, скользкий, бьющийся, как загнанное сердце. Я сжал пальцы, сдавив артерию намертво, словно клещами компрессора. Кровотечение мгновенно остановилось. Моя каменная рука оказалась идеальным живым жгутом — она не уставала, не расслаблялась и не сдавала позиций.
— Артерия пережата, — выдохнул я, чувствуя, как пульсация передаётся в мою каменную плоть, отдаваясь в плече тупым, ритмичным стуком. — Давление?
— Растёт! — Аркадий Петрович выдохнул так, словно целую минуту держал дыхание. — Стабилизируем!
Кровь мы остановили. Но теперь я оказался в позе, которой позавидовал бы любой йог. Грудью я лежал на ребёнке, левая рука по локоть была погружена в брюшную полость и намертво пережимала артерию. Правая рука — моя рабочая, хирургическая — оставалась свободной. А правая нога была сломана и безвольно болталась, как плеть.
Мне предстояло наложить сосудистый анастомоз: сшить порванную артерию изнутри, находясь в этой немыслимой позе, с одной свободной рукой, пока другая служит живым зажимом. Задача казалась невыполнимой. Я это прекрасно понимал. Но отступать было некуда: позади стояли не только пациент и моя карьера, но и Лиза, бледная, как смерть, готовая броситься на меня, если я пошатнусь.
— Лиза, — я повернул голову; капля пота или крови — я уже не различал — скатилась по носу и упала на простыню. — Атравматическая игла. Пролен семь-ноль. Мне нужно ушить дефект со стороны просвета. Я буду шить правой. Ты будешь помогать мне с нитями: вытягивать их, вязать узлы, как я скажу. Поняла?
Она смотрела на меня. В глазах стояли слёзы, но губы были сжаты в тонкую, напряжённую линию. Моя железная Лиза. Она не разревелась. Она кивнула.
— Я готова.
— Лёха, — я глянул на ординатора. — Свет. Больше света. Лампу прямо сюда. И если ты ещё раз дёрнешь крючком, я эту ногу сломаю тебе.
Лёха судорожно сглотнул, но лампу подвёл идеально. Луч сконцентрировался на кровавой луже, подсвечивая белесый край разорванной артерии, которую я сжимал левой рукой.
Я взял иглодержатель. Пальцы правой руки дрожали. Чёрт. Адреналин, боль от сломанной ноги и работа Системы, выжигавшей мои нейроны, делали своё дело. Я не мог позволить себе дрожь. Хирург с трясущимися руками — не хирург, а мясник.
— Система, — мысленно позвал я. — Дай стабилизацию. Правой кисти. Убери тремор.
Плевать на шею. Плевать на деградацию. Моя правая рука вдруг онемела, а затем замерла, став похожей на выточенный в станке механизм. Идеальная точность. Абсолютный контроль. Я превратился в машину для шитья сосудов.
Первый вкол. Игла прошла через интиму артерии, подхватывая краешек стенки. Нить скользнула, как змея. Лиза действовала молниеносно: её пинцет подхватывал нить, вытягивал, формировал идеальный хирургический узел. Её пальцы, маленькие, ловкие, потрясающе красивые даже в крови, работали в синхронном танце с моей каменной хваткой. Мы всегда понимали друг друга без слов, но сейчас это было чем‑то большим — почти телепатией двух людей, соединённых одним желанием: не дать этому маленькому сердцу остановиться.
— Узел тугой. Следующий стежок, — скомандовал я.
Сорок минут чистой, беспросветной пытки. Правая нога превратилась в источник пульсирующего пламени: сломанная кость тёрлась о мышечные волокна, и с каждым моим микродвижением, с каждым поворотом иглы боль била током, поднимаясь от голени в позвоночник и взрываясь в затылке фейерверком из белых мушек.
Я тяжело дышал, уткнувшись лбом в простыню рядом с лицом Алисы. Её личико под кислородной маской было серым, и я молился всем богам, которых не существовало, чтобы анестезия держала её в глубоком сне, чтобы она не чувствовала, как какой‑то сумасшедший дядька лежит на ней и штопает её изнутри.
— Аркадий Петрович, — прохрипел я на двадцатой минуте. — Как давление?
— Держим. Еле‑еле, но держим, — голос анестезиолога звучал мрачно. — Но, Ким… тебе плохо. У тебя идёт пена изо рта. Тебе нужен наркоз.
— Дайте мне наркоз, и я расслаблю левую руку, — прошипел я сквозь зубы, накладывая очередной шов. Нить ложилась идеально, краешек к краешку, без малейшего натяжения. — А если я расслаблю руку, артерия сорвётся. Так что заткнитесь и вливайте эритроцитарную массу. Быстрее!
Мониторы пищали. Времени не существовало. Был только пульсирующий сосуд, моя мёртвая хватка и правая рука, творившая чудеса, пока остальное тело разваливалось на куски. Я чувствовал, как старею буквально на глазах: кожа на лице стягивалась, становилась сухой, как пергамент, суставы правой руки, стабилизированные Системой, трещали под нагрузкой. Но я шил. Стежок за стежком. Выворачивая сосуд, сшивая его «конец в конец», потому что иначе было не стянуть края.
Лёха стоял рядом, и краем глаза я замечал, как по его щекам катятся слёзы, смешиваясь с потом. Мой нелепый, вечно потеющий, вечно жующий ординатор плакал, как ребёнок, но руки его не дрожали. Он держал лампу так, словно от этого зависела его собственная жизнь.
— Молодец, Лёха, — выдохнул я, связывая последний узел. — Идеальный свет.
— Саша… — его голос был сдавленным. — Саша, ты живой?
— Анастомоз наложен, — я медленно, миллиметр за миллиметром, ослабил хватку левой руки. Каменные пальцы разжались, и кровь устремилась по восстановленному руслу. Никакого подтекания. Швы держали. Артерия пульсировала, наполняя печень живой, алой кровью. Мониторы девочки радостно запищали, выравнивая пульс и давление.
Я сделал это. Сшил артерию, лёжа на пациенте, со сломанной ногой, одной рукой пережимая сосуд, а другой творя почти невозможное.
— Ушиваем, — тихо сказала Лиза. Её голос дрожал, но руки по‑прежнему уверенно вязали узлы на фасции. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог разобрать сквозь застилающие глаза красные пятна. Это был не просто страх. Это была какая‑то дикая, первобытная гордость. Взгляд женщины, которая видит, как её мужчина — пусть старый, седой, со сломанной ногой — только что победил смерть голыми руками.
Я попытался откинуться назад, перенести вес на левое бедро, и тут же поскользнулся в луже собственной крови. Правая нога дёрнулась, и темнота ударила под рёбра.
— Всё, Саша, мы закончили, — Лиза бросилась ко мне, обхватывая за плечи. — Девочки стабильны. Давай укладывать тебя…
Я хотел что‑то ответить. Что‑то язвительное про то, что всегда мечтал поработать в качестве трупного жгута, или про то, что Лёха задержал мне зарплату за этот подвиг. Но слова не шли. Гортань перехватило. Мир вокруг начал терять контрасты, превращаясь в размытое акварельное пятно. Аппараты в операционной гудели всё глуше. Система в голове, истощённая до предела, выбросила последнее сообщение:
Восемь месяцев. Теперь мне сорок восемь. Или пятьдесят. К чёрту математику.
Я отключился. Просто вырубился прямо на окровавленном полу операционной, между столами, на которых лежали две спасённые маленькие жизни. Последнее, что я услышал, был отчаянный крик Лизы, зовущей реаниматологов, и тихий, придушенный всхлип Лёхи. А потом — тьма. Тёплая, ласковая, безболезненная тьма.
Сознание возвращалось рывками, как плохо настроенный радиоприёмник. Сначала появились звуки: равномерный, успокаивающий писк кардиомонитора, шорох простыней, чей‑то тихий, приглушённый голос у двери. Потом запахи: антисептик, хлорка и очень слабый, но родной аромат вишнёвых пирожков. Света.
Я попытался открыть глаза. Веки весили примерно по тонне каждое и будто были склеены суперклеем. Но я всегда был упрямым. Мне нравилось сопротивляться.
Разлепив один глаз, я уставился в белый потолок палаты интенсивной терапии. На первый взгляд, я был жив. По крайней мере, мне не светили лампы в морге, а это уже хороший знак.
— Очнулся, хирург? — прогремел знакомый голос.
Я повернул голову — резкая, тупая боль прострелила шею, но я стиснул зубы. У моей кровати сидел Морозов. Игорь Андреевич Морозов, человек‑тень, главный внештатный консультант Росздравнадзора, а по совместительству — единственный человек в этом городе, который знал о Системе и «Векторе‑7» больше, чем я сам. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и курил. Прямо в палате реанимации. Он вообще любил нарушать правила.
— Морозов, — мой голос был похож на скрежет наждачной бумаги по ржавому железу. — Если Дмитрий Борисович увидит тебя с сигаретой, у него случится инфаркт.
— Дмитрия Борисовича сейчас волнуют другие вещи, — Морозов затянулся и выпустил струйку сизого дыма к потолку. — Например, как отбиться от прокуратуры, которую натравил отец этих сиамских близняшек. Он хотел засудить клинику, но, когда девочки выжили, просто купил отделение. Теперь у нас новая мебель и аппарат МРТ за полмиллиона долларов. Забавный мир.