Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 20)
Мы въехали в коридор. Гулкое эхо от колёс кресла разносилось по всему зданию. И вдруг я услышал тихий, монотонный звук — белый шум. Он шёл не из моей головы, а откуда‑то извне. Он доносился из палат, из всех палат сразу.
— Что это? — Света вцепилась мне в плечо. Её пальцы были ледяными. — Александр Сергеевич, там кто‑то есть…
Я жестом приказал всем замолчать. Подъехал к первой двери. Палата № 1. Дверь была сбита с петель. Луч Лёхиного фонаря скользнул внутрь, и у меня пересохло в горле.
В палате сидели люди — человек десять. Они были одеты в истлевшие больничные пижамы, сидели на кроватях, на полу, на подоконниках. И все они были абсолютно неподвижны. Не мёртвые — живые: грудные клетки мерно поднимались и опускались, глаза были открыты. Но в этих глазах не было ничего — только абсолютная пустота. Кататонический ступор, да ещё в промышленных масштабах.
— Господи, — выдохнула Лиза, заглядывая мне через плечо. — Они же… они здесь с девяностых? Как они вообще живы?
— Проклятие, — коротко ответил я, вглядываясь в их лица. — Оно не даёт им умереть. Но и жить не позволяет.
Система в голове снова выдала полосу белого шума, и я вдруг понял, что именно эти люди его и излучают. Их мозг был отключён от реальности, но продолжал генерировать этот шум, забивая мои каналы связи. Это были не пациенты. Это были приёмники — радиолампы, которые забыли выключить.
— Идём дальше, — я кивнул Лизе. — Здесь опасно находиться долго.
Мы двинулись по коридору. В каждой палате повторялась одна и та же картина: неподвижные фигуры, пустые взгляды, лёгкое покачивание из стороны в сторону. При этом они не обращали на нас никакого внимания. Мы могли бы маршировать с оркестром — им было всё равно. Их связь с миром была разорвана.
Но кто её разорвал?
Ответ нашёлся в кабинете главврача, который мы обнаружили в конце коридора. Дверь была заперта, но моя каменная левая рука легко выломала замок — дерево давно сгнило, а металл проржавел. Внутри царил хаос: бумаги на полу, разбитый сейф, опрокинутый стол. Но на стене висела фотография: пузатый мужчина с усами щёткой и взглядом садиста. А на столе лежал его дневник — толстый, в кожаном переплёте. Я открыл его. Правая рука ещё слушалась.
Записи были сумбурными, но в этом бреду проглядывала леденящая кровь логика. В девяносто первом, когда Союз рухнул, институт остался без финансирования. Пациенты бунтовали, персонал разбегался. И главврач нашёл «оригинальный» способ успокоить палаты. Он делал пациентам транскортикальную лоботомию. Только не классическим ледорубом, а осколками — осколками того самого аномального матрикса, который добывали в четвёртом секторе.
Кусочки проклятой ткани вбивались в лобные доли, навсегда отключая эмоции, волю и связь с реальностью. Пациенты становились послушными куклами: они не кричали, не требовали еды, не бунтовали. Они просто существовали. Система модифицировала их мозг, превращая в передатчики белого шума, который теперь глушил и мою Систему.
— Какой ужас, — всхлипнула Света, заглядывая в дневник. Её глаза снова наполнились слезами. — Как можно так поступать с людьми? Они же живые…
— Уже нет, — отрезал я, захлопывая дневник. — Они куклы. Манекены, которые дышат. Нам нужно спуститься в подвал. Лёха, ищи люк.
Лёха нервно закивал и начал водить лучом фонаря по полу. Люк нашёлся за шкафом — тяжёлый, чугунный, с кольцом. Открыть его оказалось непросто, но вчетвером мы справились. Из чернеющей дыры пахнуло холодом и озоном — тем самым кислым запахом, который я помнил по рассказам отца.
— Я пойду первой, — решительно заявила Лиза, забирая у Лёхи фонарь и доставая из кармана тяжёлый разводной ключ. — Саша, ты следом. Лёха и Света — наверху, прикрываете выход.
— Лиз, я не могу… — начал было Лёха.
— Наверху! — рявкнула она так, что эхо покатилось по коридору. В палатах никто даже не шелохнулся. Лёха сглотнул и кивнул, хватая Свету за руку. Та послушно встала рядом с ним, прижимая пирожки к груди, словно пулемётную ленту.
Лиза спустилась по ржавой лестнице. Затем приняла мою коляску, которую мы с трудом спустили на верёвках, а потом уже и меня. Подвал встретил нас гулом. Здесь белый шум был сильнее: он вибрировал в костях, заползал в уши, вызывал тошноту.
Система в голове захлёбывалась. Я был почти слеп и глух к своим внутренним подсказкам.
— Куда? — шёпотом спросила Лиза, озираясь. Подвал был длинным, уходящим в обе стороны. Стены покрывала какая‑то склизкая субстанция, слабо фосфоресцирующая в темноте. Не грибы, не мох — что‑то органическое, пульсирующее.
— Направо, — я кивнул в сторону, где свечение было ярче. — Чувствую. Там.
Она покатила меня по бетону. Гул нарастал. Пульсация на стенах становилась всё быстрее, словно мы приближались к сердцу этого чудовищного организма. И тут мы выехали в огромный зал.
Это была общая палата, только не для обычных пациентов, а для «особых». Под потолком висели остатки ржавых цепей. Вдоль стен стояли каталки с ремнями. А в центре, прямо на полу, сидела она.
Девушка лет двадцати на вид, в изодранной больничной сорочке. Спутанные, грязные волосы закрывали лицо. Она сидела в позе эмбриона, обхватив колени руками. Кататонический ступор — как у остальных, только глубже, гораздо глубже. Вокруг неё на полу был начерчен круг.
— Саша, не подъезжай близко, — Лиза остановила кресло, её рука с ключом напряглась. — Она может быть опасна.
— Она в ступоре, Лиз, — я покачал головой. — Они все в ступоре. Они не реагируют.
Но я ошибся.
В тот момент, когда я произнёс эти слова, девушка дёрнулась. Медленно, пугающе медленно её голова начала поворачиваться в нашу сторону. Хруст шейных позвонков нарушил гулкую тишину подвала: крак, крак, крак — словно у куклы, которой выворачивают голову на триста шестьдесят градусов.
Лиза отшатнулась, прижимая руку ко рту.
Голова девушки замерла. Волосы разметались, открывая лицо: мертвенно‑бледное, с запавшими щеками. А глаза… её глаза были абсолютно чёрными. Не зрачки — именно глаза: белки, радужка, всё. Две бездонные, маслянистые лужи абсолютной тьмы. В них не было ни разума, ни безумия — только бесконечная, хищная пустота.
Она посмотрела прямо на меня. Прямо в душу. И внутри моей черепной коробки Система взвыла так, словно её прожигали кислотой.
Я не мог пошевелиться. Левая рука казалась каменной гирей, правая бессильно вцепилась в подлокотник, ноги были словно мёртвые брёвна. Я был прикован к этому проклятому креслу под взглядом этого… существа.
Девушка не нападала. Она не кричала. Её чёрная рука с длинными, грязными ногтями потянулась к полу. Пальцы коснулись бетона. И она начала рисовать.
Сначала я подумал, что это бессмысленные каракули, судороги безумного разума. Но потом присмотрелся. Линии были слишком ровными, слишком точными. Мой хирургический мозг, натренированный годами анатомии, мгновенно считывал паттерны.
Аорта. Лёгочный ствол. Левый желудочек. Правое предсердие. Верхняя полая вена.
Она рисовала сердце. Не схематичное сердечко из комиксов, а идеальную, анатомически безупречную схему человеческого сердца. Смотри, Александр Сергеевич: вот митральный клапан, вот папиллярные мышцы. Каждая линия была выверена до миллиметра. Это был не рисунок. Это был чертёж. Мой чертёж.
— Саша… — голос Лизы дрожал. — Саша, что она делает?
Я не ответил. Не мог оторвать взгляд от её пальцев, скользящих по бетону. Белый шум в голове достиг апогея, превращаясь в оглушительный визг, от которого хотелось расколоть себе череп.
Девушка закончила контур. И вдруг её палец, чёрный от грязи и чего‑то ещё, остановился точно в центре левого желудочка. Она нажала сильнее. Бетон крошился под её ногтем, оставляя глубокую борозду.
И она поставила точку.
Маленькую, чёрную, идеальную окружность. Опухоль.
В этот же момент мою грудь прострелило такой болью, что я согнулся пополам, едва не выпав из кресла. Лиза закричала, подхватывая меня, но я её не слышал. Боль жгла изнутри — точно в том месте, где на схеме стояла точка.
Система выплюнула этот приговор мне в разум. Опухоль. Я болен проклятием. Моё сердце — единственный нормальный орган в этом разваливающемся теле — пожирала чёрная точка.
Девушка с чёрными глазами медленно подняла голову. Её губы, серые и потрескавшиеся, растянулись в жуткой, нечеловеческой улыбке.
— Тик‑так, доктор, — прошептала она хриплым, скрежещущим шёпотом, и звук её голоса заглушил всё. — Тик‑так.
А потом мир перед глазами взорвался красным, и я провалился в темноту, чувствуя, как Лиза трясёт моё бессильное тело, и слыша далёкий, истеричный крик Светы, доносящийся откуда‑то сверху.
Глава 13
Патанатомия культа
Тьма, в которую я провалился, не была пустой. Она была густой, вязкой, похожей на обеззараживающий раствор, в котором утонули все звуки и краски. Но сквозь эту пелену упорно пробивался ритмичный, мерзкий звук. Тик‑так. Тик‑так. Тик‑так.
Это было не просто эхо слов черноглазой девушки. Это был мой собственный пульс, отдававшийся в левом желудочке тяжёлым, тянущим ударом, который расходился по рёбрам раскалённой волной. Опухоль. Рак. Моё сердце, единственный орган, который ещё не тронуло проклятие, теперь пожирало само себя.