Дмитрий Лим – Проклятый Врач. Том II (страница 15)
— Саша! Саша, дыши!
Она упала на колени, обхватив моё лицо руками. Её глаза были полны слёз. Я судорожно вдохнул, чувствуя, как лёгкие горят огнём, но работают. Никогда ещё воздух не казался таким сладким.
— Лёха… — прохрипел я, поворачивая голову к своему заместителю. — Ты… ты гений. Я повышу тебе зарплату.
Лёха стоял с дефибриллятором, его трясло, как в лихорадке, он глупо моргал.
— Я… я думал, это как в кино. Там всегда кричат «клир»…
— Это не кино, Лёха. Это наша больница, — я слабо усмехнулся, глядя в потолок. Боль постепенно отступала. Система в голове перезагружалась, выдавая знакомые строки зелёным текстом:
Я был чист. Шея больше не чернела, хотя кожа всё ещё пылала огнём. Я попытался сесть, опираясь на руки. Лиза помогла мне, её пальцы дрожали, но она не отступала. Паша и Гена стояли, тупо глядя на своего бывшего начальника, который дёргался на полу в луже собственной слюны. Козлов был жив — его регенерация, даже нарушенная, не дала бы ему умереть от шока. Но его мозг сейчас плавился, как перегретый процессор.
— Нужно его связать, — сказал я, глядя на фармацевта с презрением. — И запереть в изоляторе. Пусть там строит из себя бога.
Система вдруг тихо пискнула. Ещё одно уведомление. Я прищурился, читая текст, всплывший перед внутренним взором.
Координаты. Я мысленно открыл файл. Строка цифр и букв. Место, куда Козлов ходил за своими «реагентами». Место, где варили эту дрянь. Место, где превращали людей в импланты.
НИИ «Вектор‑7». Закрытый научно‑исследовательский институт на окраине города. Тот самый, который с девяностых считался заброшенным. Тот самый, куда мы, студенты, боялись ходить даже на спор. Заброшенный? Как бы не так. Кто‑то там внизу всё ещё варил проклятия.
Я перевёл взгляд на Лизу, потом на Лёху, потом на санитаров, которые уже начали приходить в себя и жалобно скулить.
— Кажется, ребята, — тихо сказал я, сжимая каменные пальцы левой руки в кулак, — наша смена только начинается. И мы идём в подвал.
Глава 9
Украсть воспоминания
Сидеть в инвалидном кресле и копаться в чужих файлах — занятие, скажу я вам, не из приятных. Особенно когда эти файлы пляшут перед глазами рябью из‑за того, что внутренняя система решила устроить перезагрузку без предупреждения. Но я упрямо смотрел в экран ноутбука Козлова — того самого, который Лёха вытащил из лаборатории вместе с бесчувственным телом его хозяина.
Виктор сейчас лежал в изоляторе, привязанный к кровати, и бормотал что‑то про квантовые коды бессмертия. А его ноутбук покоился у меня на коленях — на тех самых, что давно утратили всякую чувствительность. И упорно не хотел открывать директорию с многообещающим названием «Проект Вознесение».
— Саша, ну может, хватит? — Лёха стоял у окна, нервно жуя очередной пирожок с капустой — их приносила Света. — Ты же сам еле живой после того, как этот псих тебе в шею вколол свою дрянь. Тебе отдыхать надо. Валерьянку пить. Или коньяк. Я могу принести коньяк из кабинета Дмитрия Борисовича — он всё равно сейчас не в себе.
— Коньяк потом, — буркнул я, пытаясь подобрать пароль. Пальцы правой, ещё послушной руки двигались по клавиатуре так, будто я играл на раскалённой сковородке. Левая рука — моя каменная, непокорная кувалда — лежала на подлокотнике и слегка подрагивала. Последствия разряда дефибриллятора и той экзекуции, которую я устроил собственному телу, давали о себе знать. — Мне нужно понять, откуда он взял эту дрянь. Титановые пластины, заражённые проклятием, просто так с неба не падают. И НИИ «Вектор‑7» — это не просто заброшка, где подростки курят. Это старый советский проект, в котором зарыто слишком много секретов.
Лёха сунул в рот остатки пирожка и тяжело вздохнул.
— «Вектор‑7»? Ты это серьёзно? Да там сейчас только крысы да бетонное крошево. Мой двоюродный брат там в девяностых телевизор нашёл, так потом говорил, что оттуда даже бомжи сбежали. Говорят, там фонит так, что стены светятся.
— Примечательно, что бомжи сбежали, а Козлов пошёл туда за товаром, — я прищурился, глядя на экран. Система внутри меня наконец очнулась от кратковременной комы и теперь услужливо подсвечивала алгоритмы шифрования. — Значит, там есть что искать. А фонарь у него, видимо, был. Или карта.
Я закрыл глаза, позволяя Системе просканировать структуру файла. Она ворвалась в код ноутбука, словно бульдозер в стеклянную витрину. Пароль слетел за три секунды. Директория открылась.
Внутри были счета, отчёты, схемы поставок. И, что важнее всего, старые сканы документов с печатями. Я начал листать, и у меня засосало под ложечкой. НИИ «Вектор‑7» занимался исследованиями аномальных материалов ещё в восьмидесятых. Его закрыли в девяносто третьем, когда финансирование окончательно схлопнулось. Но контракты на «утилизацию остатков сырья» переоформили на частное лицо в девяносто шестом. А спонсировала эту приватизацию, как вы думаете, кто? Наша славная клиника — под эгидой «развития инновационной хирургии».
— Вот же ж сукины дети, — прошептал я, листая сканы. Дмитрий Борисович, его предшественник… Они все были в доле. Покупали проклятую ткань по цене металлолома и пускали в оборот. Строили свой бизнес на костях.
И тут мой взгляд упал на служебную записку — старую, выцветшую, но отсканированную в высоком разрешении. «Инженер Ким С. В. — допуск к сектору 4. Утверждено». Мозг на секунду завис. Ким С. В. — Сергей Владимирович Ким. Мой отец.
Я знал, что отец работал инженером в каком‑то НИИ, когда я был маленьким. Он часто пропадал, приходил поздно, пах машинным маслом и странным, кислым озоном. А потом он умер. Сердечный приступ, так мне сказали. Мне было девять. Я помнил похороны, помнил мать, которая плакала навзрыд, помнил холодный гранит памятника. Но я не помнил, где именно он работал. Мать никогда не говорила, а я никогда не спрашивал — боль была слишком старой, чтобы её тревожить.
Но Система решила иначе. Она вдруг выделила ту строчку красным и выдала уведомление:
Какого чёрта? Какая ещё когнитивная реабилитация? Я хотел нажать «нет», но палец дрогнул. Подавленные мемуары? Я ничего не подавлял. Я просто… забыл. Разве так не бывает — просто выкидываешь из головы то, что причиняет боль?
— Да, — прошептал я.
Мир вокруг исчез.
Я стоял в коридоре — старом, панельном, с крашеными зелёной масляной краской стенами. Пахло табаком, сгоревшей изоляцией и чем‑то сладковатым. Мне было девять. Я смотрел снизу вверх на отца. Он был в спецовке, усталый, с щетиной на щеках, но глаза горели лихорадочным блеском.
— Серёжа, ты же обещал! — голос матери, полный отчаяния. — Тебя перевели в безопасный отдел! Зачем ты туда ходишь?
— Маша, там прорыв, — отец говорил тихо, но в голосе была сталь. — Они не справятся без меня. Я должен запечатать четвёртый сектор. Если эта дрянь вырвется…
— А мы? А Саша? — она схватила его за руку. — Ты думаешь о нас?
Отец посмотрел на меня. Его глаза были полны такой тоски, что мне стало холодно.
— Я делаю это ради вас. Там… там такая энергия, Маша. Она может менять реальность. Если мы её освоим, Саша никогда не будет болеть. Никогда.
Он поцеловал мать, потрепал меня по голове и ушёл. Дверь хлопнула. И всё. Больше я его не видел. Воспоминание дёрнулось, пошло рябью, словно плёнка в старом проекторе, и я снова оказался в своей палате — в инвалидном кресле, с бешено колотящимся сердцем.
Четвёртый сектор. Пятый осколок. Система подтвердила это почти мгновенно, выкинув передо мной объёмную карту:
Пятый осколок. Мой отец запечатал его там. И умер, вероятно, именно из‑за этого. А теперь Козлов раскопал эту могилу и начал таскать оттуда кости.
Я должен был идти. Это больше не было просто игрой на выживание. Это было наследием. Моим, чёрт бы его побрал, наследием. Но как я пойду? Ноги были словно мешки с картошкой — тяжёлые, чужие, не мои.
— Лёха, — позвал я, и голос прозвучал хрипло, как наждак по стеклу. — Сколько времени до утра?
— Четыре часа, — Лёха посмотрел на часы. — Саша, ты чего такой бледный? Тебе кислородную маску вызвать?
— Нет. Мне нужно в подвалы «Вектора‑7». Сегодня.
Лёха подавился воздухом. Он уставился на меня, как на человека, который только что предложил прыгнуть с крыши без парашюта.
— Ты спятил. Абсолютно спятил. Как ты туда поедешь? На коляске? По лестницам? По битому стеклу? Тебя же там любая крыса съест! И вообще, ты же не ходишь!
— Я буду ходить, — сказал я. И сам не поверил своим словам.
Дверь в палату тихо скрипнула. На пороге стояла Света. В руках у неё был поднос с ромашковым чаем и тарелочка с пирожками. Глаза были красными от недосыпа, а на щеках играл нездоровый румянец.
— Александр Сергеевич… Я слышала ваши голоса… — она осеклась, увидев моё лицо. — Вам плохо? Вам больно?
— Света, иди сюда, — я мягко поманил её. Она подошла, словно загипнотизированная. Я посмотрел на неё — на эту добрую, нелепую девочку с её пирожками и розовыми очками, которая почему‑то считала меня героем. — Света, мне нужно кое‑что сделать. Опасное. Очень опасное. Если я не вернусь… ты должна будешь позвонить в Росздравнадзор. У меня в столе лежит флешка. На ней все документы на Дмитрия Борисовича и Козлова. Сможешь?