Дмитрий Лим – Одиночка. Том 6 (страница 8)

Всё это звучало как чёткий, продуманный план. Но один вопрос продолжал сверлить меня изнутри.

— Почему Система допускает такое вмешательство?

Игнатий взглянул на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Потому что она живой организм. Внутри нас.

Глава 4

Он отпустил меня без дальнейших объяснений. Эти последние слова — «живой организм внутри нас» — повисли в тихом кабинете не разгадкой, а новой, более плотной пеленой тумана. Они не прояснили, а окончательно сместили всю картину.

Система — не внешний инструмент, не инопланетный артефакт и не божественная кара. Она — паразит? Симбионт? Часть чего-то большего, что уже давно стало частью нас самих?

Игнатий Сергеевич явно сказал всё, что собирался. Его остекленевший, отстранённый взгляд ясно давал понять: сеанс окончен. Я молча кивнул, поднялся и вышел, ощущая тяжесть не столько новой информации, сколько её бездонности. Каждый полученный ответ рождал три новых вопроса, каждый просвет в тумане открывал за собой ещё более непроглядную глубину.

И… чёрт, если Игнатий мог с ней «разговаривать», то кем она была?

Голосом? Иммунной клеткой? Раковой?

Мысль о том, что я только что общался не с человеком, а с чем-то вроде посредника между человечеством и вселившейся в него чуждой жизнью, стопорила весь мыслительный процесс.

«Да твою мать… как он это делал? Кто такая Система?»

Дверь захлопнулась за мной с тихим щелчком. Тишина коридора после насыщенного пространства кабинета давила на уши. Я шёл, почти не видя путь, сжав в кармане костюма кулаки.

«Живой организм внутри нас».

Эта фраза не хотела укладываться в голове, она была как осколок, который режет, какой стороной ни пытайся его повернуть.

Если система — часть нас, то «Высшие Разломы» были не вторжением извне, а чем-то вроде внутреннего кровоизлияния, прорывом этой «плоти» наружу. Или, что хуже, хирургическим разрезом, сделанным ею самой для каких-то собственных целей.

Мы, системные охотники, были тогда не солдатами на границе миров, а чем-то вроде антител или, что более вероятно, — питательной средой. Лабораторными крысами, чьи реакции эта сущность изучала, подкармливая нас силой в обмен на участие в эксперименте.

Всё, что я знал о мире, рушилось под тяжестью этой догадки. Магия Системы, монстры, разломы — всё это было не набором правил новой реальности, а симптомами. Признаками того, что человечество было колонизировано чем-то настолько глубоко и тотально, что даже самые могущественные из нас, вроде Игнатия, были лишь более продвинутыми носителями. Его «диалог с источником» звучал теперь не как сверхспособность, а как форма шизофрении, где один голос в голове убедил остальные, что он — Бог.

Коридор вывел меня во вспомогательный атриум, где из-за кадки с искусственной пальмой — да-да-да, именно пальмой! — на меня смотрели двое. Крог Дмитрий опирался о стену, сложив на груди руки. Рядом, словно тень, стояла его сестра Катя, её взгляд был острым и мгновенно сканирующим. Они не случайно здесь оказались. Они ждали.

Машина, чёрный внедорожник с глухими стеклами, стояла на паркинге. Мы сели. Дима за рулем, Катя рядом с ним, я на заднем сиденье, в тени. Двигатель заурчал, и это был единственный звук, который казался реальным в тот момент: низкий, механический, неоспоримый.

Дима попытался начать.

— Игнатий много не говорит, но когда говорит… это обычно меняет картину.

Он смотрел на меня в зеркало заднего вида, его глаза сейчас были осторожными, почти мягкими. Он видел состояние. Катя молчала, но её присутствие было таким же плотным, как туман в кабинете Игнатия Сергеевича. Она наблюдала. Они оба ждали какой-то реакции, слова, взрыва, чего угодно — знака, что я ещё функционален.

Я не сказал ничего. Слова были кусками бетона в горле.

Любая попытка произнести что-то превращала мысль в бессвязный шум, в тот хаос, который теперь был миром. Дима продолжал, пытаясь нащупать хоть какой-то контакт:

— Если ты теперь знаешь больше… это может быть опасно. Я состою в совете, не в основном, но всё же…

Я закрыл глаза. Не чтобы показать, что не слушаю, — просто чтобы прекратить поток. Свет фонарей, проникающий через стекло, резал даже через закрытые веки. Я не пытался думать. Я попытался просто захотеть уснуть.

Сделать это здесь, сейчас, в движущейся машине, между двумя людьми, которые были ближе всего к тому, что можно назвать друзьями, в этом новом мире. Захотеть, чтобы сознание отключилось, чтобы эта тяжесть, этот осколок в мозгу растворился хотя бы на несколько часов.

Мы ехали молча почти весь путь. Димa пытался вкидывать осторожные вопросы, как пробные шары:

— Что он сказал про Барановых?

— … м-м-м.

— Ты теперь в курсе про Совет?

Я отвечал односложно или просто мычал что-то невразумительное, глядя в тёмное окно. Его попытки были похожи на стук по бронебойной броне: глухой бесполезный звук. Катя, к моему удивлению, не вмешивалась. Она просто сидела, погружённая в свой телефон, но я чувствовал, что это погружение было фальшивым. Она слушала каждое моё дыхание.

Приехали к особняку Крога. Дима вырулил и заглушил двигатель.

— Ну, ты как… — начал он, оборачиваясь. — Может, чаю? Или чего покрепче?

— Дима, спасибо. Но сейчас — нет. Я просто… мне нужно переварить.

Он хотел что-то добавить, но лишь вздохнул и махнул рукой:

— Ладно. Но если что — звони. Кажется мне, что Игнатий Сергеевич тебя знатно запарил.

Я дошёл до двери своей комнаты, уже доставая ключ, когда услышал мягкие шаги за спиной. Катя. Она подошла так близко, что я почуял её запах: какой-то резкий, почти химический, как будто она пользовалась не обычным парфюмом, а чем-то из арсенала лаборатории.

— Саш, я думаю, тебе сейчас нужен собеседник, — произнесла она без предисловий.

Голос был низким, без эмоций.

— Хочешь, я побуду с тобой, пока ты засыпаешь? Или… поговорим?

Я повернулся к ней.

— Катя, знаешь что? Мне сейчас нужна не мудрость, а тишина. И твоя — в частности.

Она не отступила.

— Саш, после того… убийства ты в лице поменялся. Я видела, что тебе мало одного Игоря. Что ты хотел убить того эстонца, а его сдача — он просто забрал у тебя эмоцию… желание.

«Да твою мать, при чём здесь вообще эстонец? Знала бы ты, что узнал я, ты бы поседела, наверное».

Я вставил ключ в замочную скважину, дверь щёлкнула.

— Похер мне и на эстонца, и на Барановых.

Я зашёл внутрь и закрыл дверь, не дав ей сказать ещё что-то. Щелчок замка был самым удовлетворительным звуком за весь этот вечер.

В комнате было пусто и тихо. Я не включал свет, просто скинул с себя костюм и упал на кровать лицом в подушку. Мысли, конечно, не отступили — они кружили, как стервятники над дорогой, но физическая тяжесть тела постепенно перетянула.

Я провалился в какой-то липкий, тревожный полусон, где образы Игнатия и его «организма» смешивались с лицами Димы и Кати, превращаясь в одну бесформенную массу. Всё это было похоже на долгое падение в тёмную воду.

Ведь я стал ближе к правде. Возможно, скоро я узнаю, что такое система. Узнаю, как я попал в этот мир, узнаю, что с моим домом и… разумеется, пойму, что мне делать дальше.

Звонок разорвал эту воду, как раскалённая проволока. Я вынырнул из сна, сердце колотилось где-то в горле. На дисплее телефона светилось имя: Алина. Сестра. Я взял трубку, мой голос был хриплым.

— Алин? — выдавил я.

— Ты в порядке? — её голос был напряжённым, но без паники.

— В порядке? Ну, если считать время и то, что я почти что спал, то да, в порядке.

Она пропустила мой сарказм.

— Мне нужно встретиться. Не по телефону. Лично.

Я посмотрел на время, чтобы убедиться: мне не приснились часы.

— Алин, сейчас? В четыре?

— Не сейчас. Утром. Но как только ты сможешь.

Утро застало меня на кухне особняка. Я сидел над остывающей чашкой, глядя в окно на серый двор. Дима напротив молча листал ленту в телефоне, изредка покрякивая. Тяжёлая тишина вчерашнего разговора с Игнатием всё ещё висела между нами незримой стеной. Он бросал на меня осторожные взгляды, но лезть с расспросами не решался. Катя, к счастью, не появлялась.

Тишину разрезал резкий двухтональный звонок системы безопасности. Дима вздрогнул, поднял бровь, потом ткнул в планшет, лежащий на столе. На экране была видна камера у ворот: под зонтом, в строгом пальто, стояла Алина. Дима посмотрел на меня.

— Твоя?