Дмитрий Лим – Одиночка. Том 6 (страница 40)

— Да.

Он молча поднял её — легко, будто она ничего не весила, — и положил на плечо, как мешок с крупой. Его лицо при этом не выражало ничего, но я заметил, как он чуть отодвинул её волосы от лица. Одним пальцем. Почти незаметно.

«А ведь ему не так безразлично, как он показывает. Интересно. Лёд с трещинками. Самые красивые ледяные фигуры — те, у которых трещины подсвечены изнутри».

— Тихо, — сказал я голосу.

— Кому «тихо»? — Аранис повернул голову.

— Никому. Привыкай, в общем…

Эльф посмотрел на меня с подозрением, но не стал мучить вопросами. Мудрое решение.

Мы вышли из руин. Чёрное озеро впереди было… другим. Вода стала прозрачной — не чистой, именно прозрачной, как стекло. Сквозь неё было видно дно: плоское, серое, без единого камня, без единой водоросли. Как будто под водой был не грунт, а бетонная плита.

Аранис остановился на берегу и посмотрел вниз.

— Пусто, — сказал он. — Даже грязь ушла. Тишина забрала её с собой.

«Не забрала. Выпила. Когда я отсоединился от внешнего якоря, от девушки, мне нужно было откуда-то брать энергию для интеграции. Я выпил озеро. Как турист выпивает бутылку воды перед долгим перелётом. Не из жадности — из необходимости. Хотя… была и жадность. Немного».

— Ты выпил озеро, — констатировал я.

«Технически — да. Практически — это была просто вода. Очень грустная вода, если тебе важно. Самая грустная вода, которую я когда-либо пил».

— Что за херь ты несёшь… какая ещё, к чёрту, грустная вода⁈

«Грустная — потому что в ней отражалось небо. А небо здесь не дышит. Вода знала, что отражает что-то мёртвое. Это её… расстраивало. Да, вода умеет расстраиваться. Ты бы это понял, если бы твой интеллект был хотя бы на уровне минерала».

Я не стал спорить.

Во-первых, потому что спорить с голосом в голове — это верх безумия.

Во-вторых, потому что после всего, что я увидел в этом месте, идея о расстраивающейся воде казалась не такой уж абсурдной.

Мы обошли озеро и двинулись дальше. Картограмма показывала, что руины и озеро — лишь малая часть исследованной территории.

Девятнадцать процентов. Восемьдесят один — неизведанное. Впереди по синим шрамам тянулась длинная полоса: не холмы, не равнина, а что-то промежуточное, как будто местность не могла определиться, чем ей быть.

— Куда теперь? — спросил Аранис.

Я посмотрел на картограмму. Потом на шрамы. Потом на Иру, без сознания лежащую на плече надменной морды. Потом на Жигано, стоящего позади, как тень тени.

— Прямо, — сказал я. — По шрамам. К центру. Раз это свалка — у свалки должен быть центр. И если Тишина…

«Не называй меня так. Мне не нравится это имя. Его дала та девушка, а она — не самый надёжный источник номенклатуры».

— Если наш внутренний эксперт по пустоте, — я поправился на ходу, — говорит, что это место слоёное, как пирог, значит, в центре может быть начинка. А начинка — это либо ответ, либо смерть. И то, и другое лучше, чем ходить по кругу.

Аранис кивнул, коротко, без возражений, и пошёл вперёд. Жигано шагнул следом. Я замыкал, и в моей голове тихо, почти ласково, зазвучал голос:

«Начинка. Он назвал меня начинкой. Как будто я — крем в эклере. Это оскорбительно. Хотя… если сравнивать с тем, чем обычно начиняют пироги в этом месте — обломками реальностей, болью и отчаянием, — то крем это, пожалуй, комплимент».

Я закусил губу и пошёл дальше, стараясь не отвечать. Это было сложно. Очень сложно. Примерно так же сложно, как не чесать место, которое чешется, потому что если почесать — станет только хуже.

Но хоть я теперь знал: Тишина — не враг. Не точно. Скорее — неприятный сосед, который иногда бывает полезен, но чаще просто раздражает. Как тащить в гору рюкзак, в котором лежит кирпич: не знаешь, зачем взял, но выбросить жалко, потому что вдруг пригодится.

Вот только мой кирпич умел разговаривать. И у него было чувство юмора. И оно было хуже, чем у Араниса.

Мы шли часа три, и за это время Тишина успел прокомментировать буквально всё.

Шрамы — «потрескавшиеся вены умирающего мира, но, в отличие от твоих, хотя бы красивые».

Камни под ногами — «мёртвые зубы чего-то, что когда-то было огромным и теперь страдает от кариеса».

Аранис — «ходячее воплощение понятия „я лучше вас, и мне плевать, знаете ли вы об этом или нет“».

Жигано — «пустышка. В прямом и переносном смысле. Как те шкатулки, которые кажутся тяжёлыми, а внутри — ничего. Разочаровывающий опыт для любого, кто попытается его открыть».

Иру он не трогал, и я не знал, хорошо это или плохо.

К исходу третьего часа я твёрдо решил: если этот голос не научится затыкаться хотя бы иногда, я найду способ выковырять его из головы.

Хоть той же палкой, прямо через ухо!

«Раздражаешься? — раздалось в черепе. — Отлично. Значит, я работаю правильно. Раздражение — это реакция живого сознания на то, что ему не нравится. Нежить не раздражается. Камни не раздражаются. Ты раздражаешься. Следовательно, ты ещё жив. Я — твой индикатор жизнеспособности. Будь благодарен».

— Благодарю, — прошипел я сквозь зубы.

— Кому? — Аранис не обернулся, но голос его был настороженным.

— Себе. Внутренний диалог.

— У тебя странные внутренние диалоги.

— У меня странная жизнь.

— Это, — эльф обвёл рукой серое мёртвое пространство вокруг, — я бы назвал не «странная», а «патологическая». Но «странная» тоже подходит.

Пейзаж постепенно менялся. Плоская равнина за озером сменилась холмистой местностью, но холмы были неправильными: слишком острые, слишком высокие, с углами, которых у холмов быть не должно. Они торчали из земли, как сломанные зубцы пилы, и между ними петляли узкие проходы, заваленные каким-то мусором.

«Вот, — голос в голове подобрел, как будто собака учуяла вкусное. — Смотри внимательно. Этот холм справа — он не из этого слоя. Он из более глубокого. Видишь, какой камень на срезе полосатый? Это не порода. Это наслоения. Каждый слой — отдельный мир, сжатый и спрессованный, как пудинг. И на каждом слое — свой мусор. Чем глубже слой, тем древнее мусор».

Я посмотрел на срез холма. Действительно — камень был полосатым, но не таким, как обычный осадочный: полосы были разных цветов и разных текстур, и некоторые из них содержали… предметы. В одной полосе торчал обломок меча. В другой — что-то, похожее на колесо. В третьей — кость, слишком большая для любого известного мне животного.

— Аранис, — окликнул я. — Эти холмы — они не геологические, да?

Он остановился, огляделся, и его взгляд задержался на срезе ближайшего холма.

— Нет, — сказал он тихо. — Это слои. Разные миры, спрессованные вместе. Я говорил: это место — свалка.

«Он сообразительный. Для ушастого надменного идиота».

— Ага, — буркнул я в ответ на голос, тут же осекся и добавил вслух: — Я имею в виду, я тоже так думаю.

Аранис бросил на меня взгляд, но не стал спрашивать. Мудро.

Мы двинулись дальше, и проходы между холмами становились всё уже. Аранису с Ирой на плече приходилось идти боком, а Жигано — вообще проскальзывать боком. Я шёл нормально, но лишь потому, что был меньше их обоих — единственный раз, когда мой рост оказался преимуществом.

И, наконец, Тишина вдруг замолчал.

Просто замолчал. Без предупреждения, без прощальной язвительности. Тишина в голове стала абсолютной, как будто кто-то выдернул штепсель. И эта тишина была настолько непривычной после непрерывного потока комментариев, что я физически вздрогнул.

— Что-то не так? — Аранис остановился.

— Тишина… замолчал.

— Тишина всегда здесь молчит.

— Не та тишина, а которая в голове.

Он медленно повернулся ко мне. Выражение его морды было… ну, скажем так, неподвижным, но я видел, как его пальцы на рукояти клинка побелели.

— Твоя… внутренняя… сущность… замолчала?

— Да.

— Почему?