Дмитрий Лим – Одиночка. Том 6 (страница 30)

Лич повернулся ко мне. Я снова активировал «стремительность».

Нельзя было дать ему время на еще одно такое «стирание». Я побежал не прямо на него, а по стене каньона, используя «усиление», чтобы делать невозможные прыжки с уступа на уступ, меняя вектор раз за разом. Синие молнии били следом, испаряя камень, но отставая на доли секунды.

Мой план был прост: подобраться вплотную.

Его магия была дальнобойной и страшной, но в ближнем бою, с посохом и этими костлявыми пальцами, у меня был шанс. Аранис, будто прочитав мысль, сменил тактику. Он не стал прорываться ко мне через толпу — он начал методично, с безумной скоростью, редеть ряды нежити вокруг лича, отвлекая часть его внимания на защиту.

Одного прыжка хватило. Я сбил с ног скелета-телохранителя возле «босса» и оказался в трех шагах от него. Он взметнул посох, чтобы ударить, но я был уже рядом. Мой кинжал сошелся с древком посоха. Раздался звук, похожий на хрустальный гонг. Древко треснуло. Синее пламя в черепе вспыхнуло и погасло.

Лич отшатнулся.

В его движениях впервые появилось нечто, похожее на реакцию — не боль, а ярость оскорбленного божества. Его рука с когтями рванулась мне в лицо. Я уклонился и нанес ответный удар — не лезвием, а локтем с «усилением» в висок черепа. Кость треснула, корона слетела. Он зарычал как псина. Как самая настоящая псина.

И тут я совершил ошибку. Увлекся. Попытался добить. На долю секунды замешкался, выбирая точку для смертельного удара. Этого хватило. Его вторая рука, все еще сжимающая остатки темного шара, ткнулась мне не в грудь, а в живот.

В общем…

Боль была не физической. Это было ощущение, будто все клетки тела одновременно кричат от ужаса распада. Меня швырнуло на десять метров, я ударился спиной о скалу и рухнул на камни.

Здоровье, которое я отслеживал упало примерно на десять процентов. Но хуже было другое — ощущение внутренней хрупкости, трещины в самой жизненной силе. Лежать и стонать хотелось невыносимо.

Лич поднялся. Его посох был сломан, но он сам был еще далеко не побежден. Он поплыл ко мне, чтобы добить. А Аранис был слишком далеко, его снова окружили вновь поднявшиеся скелеты.

Глава 11

Умирать я не собирался.

Пока лич плыл ко мне, я вновь запустил навык стремительности. Мир, как и всегда, погрузился в сироп. Подняться я уже не успевал, но смог откатиться в сторону, в узкую расщелину, куда его тщедушная фигура вряд ли пролезла бы.

Он махнул обломком посоха, и синий разряд прошёл в сантиметре от моей головы, оплавив камень. Но это был его последний выстрел. Со стороны, откуда я уже не ждал помощи, метнулась тень.

Аранис, пожертвовав всей своей избыточной элегантностью, влетел в стену скелетов, как таран. Его клинок, описав короткую дугу, снёс голову личу.

Тело замерло, пошатнулось и рассыпалось в груду чёрного пепла, который тут же развеял сквозняк каньона. С его исчезновением остальная нежить замерла на месте, а затем начала беспорядочно валиться на камни, обращаясь в пыль.

Я выполз из расщелины, опираясь на кинжал.

«Стремительность» отключилась, и волна тошноты и пульсирующей боли в животе накатила с новой силой. Десять процентов здоровья — это, оказывается, очень много, когда тебя тронула магия стирания. Аранис, подойдя, смотрел на то место, где был Воронцов. Там лежал только его тесак да пятно пепла.

— Помер дважды, — произнёс я, больше для констатации факта.

— Теперь — навсегда, — холодно отозвался эльф. Он осматривал каньон, его тонкие ноздри вздрагивали от отвращения. — Это место… оно неправильное. Скверна здесь иная. Глубже.

— Похоже на твой курорт? Скелеты, личи… обычное дело для ваших гостеприимных ледяных гор?

Он повернул ко мне своё бесстрастное лицо. В его глазах мелькнуло что-то вроде презрительного любопытства.

— Форма — подобна. Суть — нет. Там, откуда я родом, нежить порождается проклятиями, разложением маны или ритуалами некромантов. Она пахнет тленом, медленной смертью. Эта… — он мотнул головой в сторону исчезающих останков, — пахнет пустотой. Абсолютным ничто. Как высушенная и перетёртая в порошок смерть. И здесь нет неба.

Я посмотрел вверх. Он был прав. Тяжёлый купол «неба» нависал над каньоном, бездонный и безликий. Ни просветов, ни намёка на светило. Просто бесконечная твердь. То алая, то серая.

— У вас, значит, с небом всё в порядке? Солнышко, облачка барашками?

— Небо моей родины никогда не бывает пустым, — произнёс он с надменной, почти обидной уверенностью, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Оно живёт. В нём есть течение магических потоков, отсветы Великих Сфер. Облака — это дыхание мира. Здесь его нет. Здесь нет дыхания. Только каменный саркофаг.

Я усмехнулся, хотя смеяться было больно.

— Понял. У вас небо — с пафосом и спецэффектами. А здесь — бюджетный антураж для уровня «промежуточная локация». Может, это и есть твой мир, просто очень неудачный его уголок? Где-то на задворках, где даже облака сэкономили?

Он не удостоил мою иронию ответом, лишь отвернулся, продолжая изучать стены каньона с синими прожилками.

— Нет. Это не мой мир. И не ваш. Это… иное. Свалка. Сюда стекаются обрывки реальностей, которые не смогли удержаться в своих потоках. Осколки. Как те охотники с их карточками. Как лич, чья магия отдаёт древним ужасом моих гор, но суть её чужая. Как я. И как ты.

— Значит, свалка, — кивнул я, с трудом разгибаясь. Боль в животе медленно отступала, оставляя после себя тупую ломоту и странную пустоту, будто внутри что-то проржавело. — Логично. Куда ещё девать весь этот брак мироздания? Некондиционные личи, орки, охотники с просроченными карточками… И я, видимо, тоже в эту же категорию попадаю. Приятно сознавать, что твоё существование — это космический производственный брак.

Аранис бросил на меня взгляд, в котором читалось холодное презрение ко всему сущему, и в особенности — к моей способности шутить в подобной ситуации.

— Твоя способность видеть повсюду дешёвый фарс лишь подтверждает мою теорию, — произнёс он, и его голос, чистый и звонкий, как удар лезвия о лёд, разрезал мёртвую тишину каньона. — Только на свалке может родиться столь плоский взгляд на вещи. В моём мире каждое явление, будь то зарождение нежити или полёт ворона, имеет глубину, историю, отзвук в песне мироздания. Здесь же всё — бутафория. Даже смерть. Она не завершает путь, она просто… стирает рисунок с уже исписанного пергамента. Это оскорбительно.

— О, прости, оскорбил твою эльфийскую эстетику, — фыркнул я, поднимая тесак Воронцова. Оружие было тяжёлым, неуклюжим и бесполезным для меня. Выбросил в сторону. — Значит, у вас там смерть — это с печальной музыкой, лебединой песней и глубоким философским смыслом? А здесь просто — бац! — и тебя нет. Никакой поэзии. Ну, знаешь, мне кажется, это даже честнее. Никакого пафоса. Просто конец. Как отключить свет в комнате.

— Это не честность. Это убожество, — отрезал Аранис, начиная медленно двигаться вниз по каньону, и мне пришлось, ковыляя, плестись следом. — В убожестве нет ни честности, ни лжи. Есть лишь отсутствие. Отсутствие вкуса, отсутствие силы, отсутствие неба. Посмотри вокруг. Камень. Пыль. Вечная, не меняющаяся твердь вместо небосвода. В моих горах небо никогда не бывает статичным. Оно дышит, переливается всполохами северного сияния, по нему плывут туманы, рождённые дыханием спящих драконов. Оно рассказывает истории. А это… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — это крышка гроба. Инфернальная, бесчувственная крышка.

Мне стало искренне весело. Его надменное негодование было настолько чистым, неомрачённым даже тенью сомнения, что это напоминало возмущение аристократа, внезапно оказавшегося в деревенском нужнике.

— Погоди-ка, — сказал я, едва сдерживая хохот, который мог спровоцировать новый приступ боли. — Давай я правильно пойму твою высокую мысль. Тебя, повелителя ледяных пиков и певца драконьих туманов, больше всего бесят тут не личи, стирающие людей в порошок, не полчища скрипучей нежити, а… плохой вид из окна? Потому что небо не дышит правильным образом? Серьёзно? У нас тут парню дыру в груди проели, а ты ноешь про отсутствие эстетики в атмосферных явлениях!

Он остановился и обернулся. Его серебристые, без единой морщины, черты лица казались высеченными из того же мёртвого камня, что и стены каньона. Но в глубине холодных глаз бушевала настоящая, живая буря оскорблённого достоинства.

— Ты цепляешься за частность, потому что не способен увидеть целое, — произнёс он с ледяным спокойствием, от которого по спине пробежали мурашки. — Гибель твоего сородича — лишь частное проявление общего закона этого места. Здесь всё устроено так, чтобы отрицать саму суть жизни. Жизнь — это сложность, это поток, это история и дыхание. Смерть в моём мире — часть этого потока. Она имеет смысл и форму.

— И бла-бла-бла…

— Здесь же смерть — это просто дырка в реальности. Пустота. И небо — такое же. Оно не дышит, потому что этому миру нечем дышать. Ему нечего рассказать. Оно — воплощённое «нет». И это отвратительнее любой физической угрозы. Угроза может быть величественной. Пустота — никогда.

Я рассмеялся. Логика эльфа была похожа на то, как гурман будет плеваться от доширака, даже умирая с голоду. Не потому что невкусно, а потому что оскорбительно для самого понятия еды.