Дмитрий Лим – Одиночка. Том 6 (страница 32)
— Эльфы Скверны, — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он выплюнул комок грязи. — Отбросы. Тени, осмелившиеся принять подобие формы. Вы даже не достойны называться нежитью. Вы — насмешка.
Серые эльфы не ответили. Они просто атаковали, двигаясь с неприятной механической синхронностью. Их бой был молчаливым и эффективным, но лишённым чего бы то ни было: искры, ярости, даже простой злобы.
Аранис же взорвался. Это не была ярость в человеческом понимании. Это был взрыв абсолютного аристократического презрения, облечённого в форму убийственного мастерства.
Он шёл на них, и его клинок пел. Каждый удар был не просто атакой, а казнью. Он парировал их выпады с такой лёгкостью, будто отмахивался от назойливых мух, и тут же отвечал ударами, которые не оставляли шансов. Он ломал их строй, рубил их клинки, отсекал конечности. Он не просто убивал — он демонстративно стирал эту «насмешку» с лица и без того убогой реальности.
— Грязь! — шипел он, отправляя голову одного эльфа в полёт. — Подделка! — это сопровождалось ударом, распарывающим другого от ключицы до бедра.
Новые всадники появились из-за гряды чёрных, словно обугленных, скал. Их кони были такими же неестественными, как и седоки: высокие, костистые, с гривами из спутанных серых волокон, похожих на стекловату, и глазами-углями.
Движения их были резкими, судорожными, лишёнными грации живого существа. Но ехали они уверенно, окружая нас полукольцом. Их было пятеро. Четверо — такие же пепельные и пустые, с теми же дешёвыми кривыми клинками. А пятый…
Пятый сидел в седле прямо, и в его облике, при всей блеклости, угадывалась былая, теперь лишь уродливо искажённая, властность. Его плащ был почти чёрным, а в руке он держал не клинок, а длинное тонкое копье с наконечником.
— Замри, падаль, — скомандовал он, и голос его звучал как скрип камня по камню. — Твоё буйство оскверняет тишину этого места.
Аранис лишь приподнял бровь, окидывая всадника взглядом, полным такого ледяного презрения, что, казалось, даже безжизненный воздух вокруг должен был покрыться инеем.
— Тишину? — переспросил он, и в его интонации звенела ядовитая насмешка. — Здесь нет тишины. Здесь есть только шум вашего убогого, лишённого смысла существования. Вы — фоновая грязь на холсте, который даже художник бросил в печь.
Всадник, которого другие эльфы почтительно обтекали, медленно повернул к нему своё каменное лицо.
— Мы — Порядок, — проговорил он. — Мы — то, что остаётся, когда уходит свет, стираются краски и забываются мелодии. Мы — итог. А ты, осколок погибшего изящества, здесь лишний.
— Порядок? — Аранис рассмеялся коротко и сухо. — Вы — беспорядок, возведённый в абсолют. Вы — хаос, которому не хватило воображения даже на то, чтобы быть интересным. Вы не итог. Вы — пометка на полях, которую забыли стереть.
Пока они обменивались «любезностями», я оценивал обстановку. Четыре всадника медленно сдвигали кольцо, их кони нервно переступали костлявыми ногами.
Сражаться со всадником, пусть даже таким, пешком — дело гиблое. Нужно было уровнять шансы. Я вспомнил про кинжал и его способность появляться в нужном месте. Не в моей руке, а в… скажем, в горле коня. Или в шее всадника. А потом, хех, обратно в руке…
Но дистанция была слишком велика, а концентрация, необходимая для такого трюка, требовала времени и спокойствия, которых у нас не было.
— Возьми этого болтуна, — бросил мне Аранис, не отводя глаз от предводителя. — Его болтовня режет слух хуже, чем его клинок — плоть. Я займусь этим самозваным «порядком».
Он не стал ждать ответа. Его фигура дрогнула и ринулась вперёд — не на всадника, а чуть в сторону, на смыкающихся пеших эльфов. Серебристая дуга клинка вспорола воздух, и двое из них рухнули, рассыпаясь, как подгнившие статуи. Это был вызов, отвлекающий манёвр и начало боя одновременно.
Предводитель вскрикнул — звук, похожий на треск ломающегося сухого дерева, — и направил своего жуткого скакуна на Араниса. Остальные двое пеших и все четверо всадников устремились на меня.
Мир сузился до серых плащей, блеска тусклого металла и топота копыт по пыльной земле. Я откатился в сторону, под прикрытие огромного, изъеденного трещинами валуна, едва избежав удара копытом первого коня.
Кинжал в моей руке казался игрушечным против их длинных клинков. Один из всадников, проносясь мимо, занёс свою кривую саблю для удара. Я присел, почувствовав, как лезвие со свистом рассекает воздух над моей головой, и в тот же миг бросил свой клинок. Он попал прямо в подмышку всадника, в щель между пластинами его грубого доспеха, и вонзился по рукоять.
Эльф не закричал.
Он лишь странно ахнул, больше похоже на выход воздуха из порванного меха, и грузно повалился с седла. Его конь шарахнулся в сторону, сбивая с ног одного из пеших. Кинжал снова оказался у меня в ладони, тёплый и липкий от странной, почти чёрной субстанции, заменявшей этим существам кровь.
Но победа была мимолётной. Трое других всадников, не обращая внимания на павшего, окружили меня, отрезая от укрытия. Их атаки были скоординированы: один бьёт спереди, двое — с флангов, стараясь заставить подставить спину.
Я метался между ними, парируя удары, которые отдавали в руку онемением, и чувствовал, как силы начинают изменять. И что было немаловажным — каждое парирование и блок отнимали у меня процент здоровья. Это были явно S-ранговые противники.
Я отступил, споткнулся о камень и едва успел материализовать второй кинжал, чтобы принять на него удар одного из клинков. Сталь звякнула, из моих пальцев брызнули искры, и оружие вырвалось из ослабевшей хватки, отлетев в пыль.
Всадник над ним занёс оружие для последнего удара. Его пустое лицо не выражало ничего — ни торжества, ни злобы. И в этот миг я посмотрел ему в глаза — эти тусклые, как закопчённое стекло, угли. И сквозь налёт пепла и пустоты, сквозь искажение уловил что-то… знакомое.
Излом брови. Жёсткую складку у рта. Манеру высоко держать подбородок.
Воспоминание ударило как обухом по голове. Проклятие Белого Разлома.
Искажённые зеркала проклятия, плодившие кошмарные версии всего живого. Там, среди прочего ада, я видел и эльфов — тёмных, падших, жестоких. И один из них, самый яростный, самый непримиримый, ведший других на штурм последних оплотов света… Его прозвище вырвалось из памяти вместе с волной леденящего ужаса.
— Лорд Пепла, — хрипло выдохнул я, глядя в безжизненные глаза всадника. — Сука… Я помню тебя.
Рука, державшая клинок, на миг замерла.
В углях глаз будто шевельнулась искорка — не понимания, не узнавания, а чего-то иного, глубоко спрятанного, словно далёкое эхо от удара по ржавому гонгу. Он не сказал ни слова. Но его пауза дала мне тот единственный шанс, который был нужен.
Я не потянулся за своим кинжалом. Я рванулся вперёд, внутрь дистанции, где его длинный клинок был бесполезен, и вцепился ему в руку, срывая его с седла. Мы оба рухнули на землю, подняв облако едкой серой пыли. Его броня была холодной, как ледник.
Я занёс кулак, чтобы ударить по тому месту, где должно было быть лицо, но он был быстрее. Его свободная рука с силой, несоразмерной его тщедушному виду, вцепилась мне в горло. Дыхание перехватило. В глазах потемнело. Где-то рядом я слышал яростный звон стали: Аранис всё ещё сражался с их предводителем. Но его голос, полный гнева и презрения, звучал всё дальше, будто уплывая под воду.
Глава 12
Прошло два дня с момента, когда Игнатий Сергеевич отдал приказ позвать в Новгород Чёрную Сову. И за это время глава совета дворян успел разозлиться на всех и по любому поводу! Начиная бесполезными сводками и заканчивая предстоящим визитом. Уж что-что, а видеть другую сову в своей стране он не хотел. Особенно — своего противника.
Подготовка к приезду гостьи свелась лишь к одному короткому приказу, который Игнатий адресовал Валлеку:
— Ограничь периметр. Убери лишних. Я не хочу, чтобы наши ребята видели её.
Теперь же он стоял у окна в Садковой башне, наблюдая подъезжающую к особняку машину с эстонскими номерами.
«Чтоб я ещё раз воспользовался её услугами, — думал он про себя, нервно барабаня пальцами по стеклу. — С… сука».
Дождавшись, когда из машины выйдет «другая сова», Игнатий, окончательно успокоившись, медленным шагом направился на выход. Надо было встретить «друга».
Чёрной Совой была Лайза. Худощавая женщина тридцати пяти лет. Лицо у неё было невзрачное, так сказать, типичное для эстонки. Но вот глаза… кардинально отличались от человеческих. У неё не было белка вокруг радужки. Её глаза были полностью чёрными.
Лайза кивнула на его сухое приветствие, даже не протянув руки. И её первые вопросы были до ужаса простыми:
— Особняк покойного очищен от энергетических следов? Вы убрали оттуда посторонних?
Ответом был подтверждающий кивок Валлека, на что она сказала:
— Тогда можно выезжать, но на месте я должна быть одна.
Игнатий Сергеевич с недовольным выражением лица мотнул головой в сторону личного внедорожника, припаркованного рядом. Вопросов больше не было. Лайза молча села на заднее сиденье. Валлек, бросив взгляд на босса, получил короткий кивок и сел за руль. Игнатий сел в машину эстонки.
Дорога до особняка Эльдара Баранова заняла чуть больше часа и прошла в полном молчании. Лайза не отрывала взгляда от окна. Игнатий изредка ловил на себе взгляд «совы», что его раздражало ещё больше. Он ненавидел эту женщину, но больше его бесило, что он нуждается в её навыках и способностях.