Дмитрий Лим – Одиночка. Том 6 (страница 28)
— Значит, они могут быть здесь, как и я. Хрен его знает, как эта штука работает. — он откашлялся. — Я знаю только, что сам я точно был мёртв. Чувствовал, как всё гаснет, как рвётся последняя нить. А потом — этот лиловый ад. Значит, смерть — не конец. По крайней мере, для таких, как мы. Для системных.
Я задумался, разминая онемевшую ногу. Его слова ложились на уже готовые подозрения. Я был уверен в одном — я не умирал. Я провалился в это место с критическим запасом здоровья, в состоянии на грани, но не за ней.
Значит, попасть сюда можно и живым. Но Виктор был именно мёртв.
— Есть теория, — начал я медленно, собирая мысли вслух. — Это место… оно как кунсткамера для таких, как мы. Сборник отходов системы. Одних сбрасывает сюда после смерти, чтобы переработать или просто изолировать. Других, вроде меня, затягивает по ошибке, как мусор в сливную воронку. Свалка.
Воронцов слушал, не перебивая. Даже Аранис, обычно бесстрастный, слегка наклонил голову, словно ловя каждое слово.
— Золотой свет, который ты видел, — продолжил я. — Это может быть всё, что угодно. Выход. Ловушка. Источник. Центр этой… свалки. Если другие люди шли на него, значит, он либо манит, либо сулит что-то. Еду. Безопасность. Ответы.
Я встал, отряхиваясь:
— В любом случае, сидеть здесь бессмысленно. Эти трое, — я пнул ботинком труп орка, — явно не высший пилотаж местной фауны. Скоро придут другие. Или начнётся что-то похуже.
— Куда тогда? — спросил Виктор. Его голос был уже твёрже. Еда и вода сделали своё дело, вернув ему часть сил и, что важнее, способность мыслить.
— К свету, — просто сказал я. — Раз уж ты его видел, значит, направление есть. Ты в состоянии идти?
Он попытался встать, опёрся на стену, лицо исказилось от боли, но он удержался на ногах. Его рука инстинктивно потянулась к тесаку, валявшемуся рядом.
— Дам тебе пару часов на восстановление, — решил я, вызвав из магазина ещё одну лепёшку и протягивая ему. — Потом двинемся. А пока — рассказывай всё, что видел за эти недели. Каждый камень, каждую тварь, каждую странность. Даже самую мелкую. Всё может быть важно.
Пока Виктор, уже менее жадно, ел лепёшку и, запивая водой, начинал свой монотонный, прерываемый кашлем рассказ о лиловых дюнах, чёрных скалах, воющих по ночам ветрах и странных, будто вырезанных из обсидиана, руинах, я снова погрузился в интерфейс.
Задание «Вассалы» всё ещё висело в списке, не серым, а активным. Значит, Юля жива. Где-то здесь. Возможно, также потеряна и напугана.
Она должна была выжить. Я посмотрел на Виктора. Он был врагом. Убийцей. Но здесь, в этом лиловом аду, все прежние ярлыки теряли смысл. Он был куском пазла, свидетельством, ресурсом. И, возможно, временным союзником.
Пока наши цели совпадали — найти выход, понять правила этого места, выжить — он мог быть полезен. А там… там видно будет.
— Ладно, — прервал я его рассказ о каменных големах. — Пока хватит. Отдыхай. Я проверю периметр.
Я кивнул Аранису, и эльф бесшумно растворился в тени, чтобы занять позицию на возвышении. Сам же я отошёл к краю расщелины, всматриваясь в бесконечную, мерцающую лиловую даль. Где-то там был золотой свет. Где-то там могли быть другие. И где-то там была Юля. Осталось только дойти.
Кабинет в Садковой башне Новгородского Кремля был погружён в тягостную тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем маятниковых часов. Игнатий Сергеевич откинулся в кресле, его пальцы медленно перебирали невидимые нити навыка, который видел только он.
Доклад Дмитрия Крога «пестрил» разными нитями вероятности: обрушение особняка, отсутствие тел, ощутимая пустота там, где ещё два дня назад кипела война.
Эстонец Валлек стоял у окна, наблюдая, как серое небо давит из себя снег.
— Война закончилась, — наконец произнёс Игнатий, и его голос прозвучал не как констатация, а как вопрос к самому себе. — Но её окончание напоминает… не то, что мы привыкли видеть. Барановы уничтожены. Весь род — вычеркнут. Однако исчезновение Саши и Юли… не дают поставить на этом точку. Громов и Баранова Юля, как я считаю — ещё живы.
Он провёл ладонью по полированной поверхности стола, будто стирая пыль с карты невидимых владений. Вероятности расходились веером, но несколько нитей оставались упрямо прочными, почти осязаемыми.
— Война закончилась, — повторил он, на этот раз обращаясь к Валлеку и Крогу. — Где Громов?
Дмитрий Крог, ёжась под этим вопросительным взглядом, развёл руками.
— Технически, Игнатий Сергеевич, мы прочесали всё. Завалы, подземные ходы, которые удалось найти. Ни тел, ни следов организованного отхода. Только… пустота.
Валлек оторвался от окна и сделал несколько шагов по комнате, его молчание было напряжённым, мыслящим.
— Может, была и третья сторона? Тот, кто обладает авторитетом, чтобы ставить такие условия и гарантировать такое… исчезновение?
Игнатий Сергеевич медленно встал. Он подошёл к одной из полок, где среди исторических справочников и технических отчётов стояли несколько старых, толстых папок с рукописными пометками на корешках.
— Дмитрий, выйдете пожалуйста.
Дмитрий Крог замер на мгновение, его лицо выразило столь красноречивую смесь недоумения и «лёгкого ахера», что даже маятник часов, казалось, сбился с ритма. Но дисциплина, сработала быстрее мысли.
Он лишь кивнул, резко, почти по-военному, и вышел, притворив за собой тяжёлую дверь с мягким, но окончательным щелчком. В кабинете воцарилась новая тишина — уже не тягостная, а сосредоточенная.
— Третья сторона, — произнёс Игнатий Сергеевич, возвращаясь к столу, но не садясь. Он смотрел на эстонца, вживляя в тот взгляд всю тяжесть неозвученных подозрений. — Крог, выполняя свой долг информирования, доложил об инциденте в его особняке очень серьёзным людям. Мы перехватили его донесение, но… пропустили дальше. Так было надо. В том донесении он чётко указал: Александр Громов ликвидировал своего дядю, Савелия Громова. Не в пылу боя. Убил, после чего убрал следы с противоестественной, пугающей тщательностью.
Валлек медленно покачал головой, его скуластое лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плавала тень несогласия.
— Слишком прямолинейно, Игнатий. Эти «серьёзные люди»… если бы они вмешались, мы бы уже обсуждали не исчезновение, а официальные похороны с оркестром и последующим закрытием всего нашего направления. Громов для «Ладоги» — уникальный ресурс. Да, нестабильный. Да, почти неуправляемый. Но ключевое слово — «почти». Высшее начальство это понимает. Они не стали бы его просто изымать, создавая такой шум. Нет. Там, в особняке, произошло что-то иное. Что-то, что вынудило или позволило Громову и Барановой… выпасть из всех вероятностей. Не изъяться, а именно выпасть.
Игнатий Сергеевич хмыкнул, сел в кресло и откинул голову на высокую спинку, уставившись в потолочный светильник.
— И что ты предлагаешь? Рыться в завалах с лупой? Мы это уже прошли. Крог прочесал всё, что можно. Там чисто. Слишком чисто.
— Нематериальные завалы, — тихо, но чётко возразил Валлек. Он снова подошёл к окну, будто ища в падающем снеге подтверждение своим словам. — Энергетические. Остаточные следы системного вмешательства. Если Громов действовал на пределе, если он рвал что-то действительно масштабное, след должен был остаться. Не для наших приборов. Но для того, кто видит иначе.
В кабинете повисла пауза, настолько плотная, что тиканье часов стало похоже на удары молотка.
— Чёрная Сова, — без эмоций констатировал Игнатий.
Ему резко не понравилось это звучание. Сама мысль о привлечении этого… специфического актива из таллиннского резерва вызывала у него почти физическое отторжение. Её методы были не просто не академичны — они бросали вызов самой логике мироустройства, в которое Игнатий предпочитал верить.
— Она найдёт ответы там, где мы видим только пустоту, — не оборачиваясь, сказал Валлек. — Она посмотрит на то, что осталось от поля событий. Не на кирпичи и кровь, а на шрам в самой ткани происшедшего. Это даст нам понимание. Было ли это внешним изъятием, внутренним срывом или… переходом.
— Понимание, — с горечью повторил Игнатий. — Её «понимание» обычно порождает втрое больше вопросов, чем было, и требует отмыть руки с хлоркой после отчёта. Она видит слишком много. Иногда — то, что видеть не нужно никому.
— А альтернатива? — наконец обернулся Валлек. В его голосе не было вызова, только холодная констатация. — Мы можем продолжать гадать, рассылая агентов на всероссийский квест по поиску призраков. Или ждать, когда Громов объявится сам, возможно, уже с новыми хозяевами или с такими изменениями, что мы не сможем с ним работать. Сове нужно лишь место и разрешение взглянуть. Она не будет вмешиваться. Только диагностика.
Игнатий Сергеевич долго молчал. Он снова перебирал в уме нити, но те, что касались Чёрной Совы, были всегда тёмными, скользкими и неприятно тёплыми на воображаемом ощупь. Однако нить с Громовым и Барановой была вовсе не тонкой — она была оборвана, и этот обрыв резал ладонь, грозя потерей контроля над всей тканью.
Рискнуть или смириться с пустотой? Пустота в их деле была хуже любой, даже самой чудовищной конкретики. А Ладога-1 не ждала. Осталось чуть больше двух недель, до Высшего Разлома. И Громов нужен был ему.
— Ладно, — выдохнул он, и это слово прозвучало как капитуляция перед неизбежным. — Звони в Таллин. Договаривайся о её выезде на место. Но только на осмотр. Никаких… самостоятельных действий. И чтобы её отчёт шёл исключительно через тебя. Я не хочу, чтобы эти визионерские бредни разошлись по всем инстанциям. Крогу и другим — ни слова. Говорим, что привлекаем узкопрофильного специалиста по нестандартным материальным следам. Понятно?