Дмитрий Лим – Одиночка. Том 6 (страница 25)

«Эх, — мелькнула мысль. — А ведь хотелось как лучше».

Волк не зарычал. Он просто открыл пасть, и между клыков с тихим шипением начал собираться сгусток искрящегося бело-голубого света.

Я прыгнул в сторону как раз в момент, когда на месте, где я стоял, взметнулся столб ледяных шипов, выросших из земли. Не просто лёд, а нечто плотное, с режущими гранями. Значит, у него были навыки. Магические.

Это меняло дело. Пока я перекатывался, волк уже сделал резкий выдох, и веер ледяных осколков расцвёл в воздухе, накрывая площадь. Бежать было некуда — я пригнулся, подставив спину, ощущая, как несколько кристаллов впиваются в кожу с болезненным холодом. Здоровье дёрнулось и упало до восьмидесяти шести процентов.

«Серьёзно?» — мысленно фыркнул я. Не смертельно, но неприятно.

Атаки были красивыми, эффектными. Прямо как у босса.

Волк, видя, что заклинания не положили меня на месте, с рычанием, наконец-то похожим на звериное, рванул вперёд. Он был быстр, не в пример топорным оркам. Но его прыжок был прямолинеен, рассчитан на то, чтобы придавить массой и вцепиться в горло.

Классика. Я не стал отскакивать. Вместо этого я сделал короткий шаг навстречу, входя под траекторию его полёта, и вложил весь вес тела в удар кинжалом вверх, под основание челюсти, где шерсть была короче, а кожа, вероятно, тоньше.

Лезвие вошло глубоко, встретив на выходе из верхней части черепа твёрдое сопротивление. Лёд в его пасти захрустел и погас. Мы рухнули вместе, он сверху, но я успел выдернуть клинок и откатиться из-под тяжёлого, бьющегося в конвульсиях тела.

Он умер быстро. Без эффектных фраз, без превращения в светящуюся пыль.

Просто лёг, и синие глаза потухли. И снова — тишина. Я отряхнулся, вытащил из-под кожи пару мелких ледяных осколков, которые уже таяли.

Здоровье медленно поползло обратно к восьмидесяти семи процентам. И тут я, наконец, обратил внимание на то, что подсознательно отмечал краем зрения всё это время. Тот самый, почти забытый за непривычной реальностью, ползунок опыта. Он был. Бледный, едва заметный, висящий в углу моего внутреннего взора, там, где и раньше. И он сдвинулся. Совсем чуть-чуть, может, на миллиметр. Но факт был налицо: за убийство волка я получил опыт.

Это было одновременно обнадёживающе и безумно. Обнадёживающе, потому что означало, что правила игры, хоть и сильно видоизменённые, всё же существовали. Значит, это было что-то типа Разлома. Механика прогресса, пусть и в урезанном, примитивном виде, работала.

Безумно — потому что какой, к чёрту, Разлом совмещает в себе примитивных немых орков с топорами и магического элементального волка?

Обычно в одном подземелье, если уж на то пошло, прослеживалась логика: или орда нежити, или логово зверей, или лабиринт, населённый гоблинами. Здесь же была какая-то солянка, сборная солянка из обрезков разных вселенных, лишённая всякого смысла и связности.

Орки, которые вели себя как запрограммированные болванчики, и волк, явно обладающий зачатками магии стихий. Что дальше? Гоблин на механическом пауке? Дракон, вооружённый плазменной пушкой?

«Забавно, — беззвучно усмехнулся я, вытирая клинок о чистый участок волчьей шерсти. — Попал не просто в жопу, а в жопу к сценаристу-шизофренику. Или к очень ленивому демиургу».

Я оглядел тушу. Ни лута, ни внутренностей, из которых можно было бы вынуть магический кристалл. Только тело, которое, я был почти уверен, тоже не собиралось исчезать.

Значит, опыт — единственная валюта в этом забытом богом месте. И его давали совсем немного. Чтобы заполучить уровень при такой скорости, нужно было перебить, наверное, целую армию этих орков и с десяток таких волков. Перспектива так себе, особенно учитывая, что цели для этого уровня у меня не было. Ни навыков для разблокировки, ни статов для повышения. Просто пустой, бессмысленный прогресс-бар.

С другой стороны, сам факт его наличия давал слабую надежду. Если есть опыт, значит, в теории, может быть и рост.

Может быть, когда-нибудь, если процент «Картограммы» дойдёт до ста, или если я убью достаточно существ, произойдёт что-то? Типа — вернусь домой?

Я тронулся с места, оставив белого волка замерзать в его же собственном инее, и снова погрузился в однообразие чёрного леса, теперь уже с новой целью: найти следующую красную точку и проверить, насколько ещё подвинется этот бледный насмешливый ползунок.

Ещё через пару часов бесцельного блуждания, когда процент «Картограммы» дополз до 2,3, а однообразие чёрных стволов начало всерьёз угрожать психическому здоровью, я решил, что хватит это терпеть. Если этот мир упорно не хотел предоставлять информацию, её нужно было вытащить насильно. Или хотя бы попробовать.

Я остановился на относительно чистой поляне, мысленно нащупал знакомое, но давно не использовавшееся существо. Сосредоточился и мысленно произнёс:

«Выползай, белобрысый, дело есть».

В полутора метрах от меня воздух задрожал, и из него, будто отряхиваясь от невидимой паутины, материализовалась высокая изящная фигура. Аранис. Мой личный эльф-утырок, вестник и, по его же собственным заверениям, «хранитель мудрости забытых эпох».

Он был одет в белоснежные одежды, которые здесь, среди всеобщей черноты и уныния, выглядели вызывающе чисто и не к месту. Его длинные серебряные волосы были убраны в сложный узел, а на лице застыло выражение глубокой, почти трагической укоризны.

— Опять, — произнёс он, и его бархатный голос прозвучал так, словно он констатировал факт вселенской катастрофы. — Ты вторгаешься в поток моих размышлений, чтобы выдернуть меня в… это. — Он медленно, с отвращением дворника, обнаружившего на идеальном асфальте непонятное пятно, обвёл взглядом поляну, чёрные деревья и фиолетовый мох. Его тонкий нос сморщился. — Где, позволь спросить, на сей раз? И пахнет здесь… пустотой. Это оскорбительно для обоняния.

— Рад видеть тебя тоже, — процедил я, чувствуя, как привычная раздражённая ухмылка сама тянется к губам. — Местные достопримечательности: вон там, за поворотом, лежит волк размером с хату. Белый, магический. И ещё с десяток орков в разных направлениях.

Аранис не удостоил мой репортаж вниманием. Он сделал несколько шагов, присел, коснулся пальцами мха, потом поднял голову к небу, которого не было видно за кронами. Его глаза цвета старого серебра сузились. Он провёл рукой по воздуху, и на мгновение кончики его пальцев очертили слабую светящуюся траекторию.

— Мы не в Разломе, — заявил он, наконец, и в его голосе впервые прозвучала не просто брезгливость, а нечто похожее на озадаченность. — Эфир здесь… мёртвый. Или спящий. Он не резонирует, не откликается. Он просто есть. Статичный фон. Я такого не видел.

— Вот и отлично, — сказал я. — Значит, ты не знаешь, где мы. А я-то надеялся на твою бесполезную энциклопедическую мудрость.

— Моя мудрость, — парировал Аранис, вставая и с достоинством отряхивая несуществующую пыль с рукава, — не предназначена для навигации в патологических аномалиях. Это место… оно нелогично. Оно собрано из обрывков. Чувствуется след насильственного смешения, но без творческого начала. Как если бы ребёнок, не понимающий функций органов, слепил тело из случайных частей разных животных.

— По части тел из разных животных — ты попал в точку. Орки с топорами и ледяной волк-переросток. Что скажешь?

— Ничего, — холодно ответил эльф. — Это не имеет смысла. Значит, у создателя этого места либо не было цели, либо цель лежит за гранью нашего понимания. Мне это не нравится. Здесь нет гармонии. Нет истории, записанной в камне и энергии. Есть только… нагромождение.

Я решил копнуть в другом направлении. Раз уж он здесь и всё равно недоволен, можно было задать вопросы, на которые он обычно отмалчивался.

— Ладно. Тогда, может, вспомнишь свою историю? — спросил я, делая вид, что внимательно изучаю свои ногти. — Я как-то провалился в проклятье Белого Разлома. Там, знаешь, местные шептались о тюрьме. Мол, оттуда в мой мир выползали твари из Белого Разлома. Ну, как ты. Интересная тема, да? Не попадалось тебе в твоих бесконечных блужданиях по потокам эфира что-нибудь подобное? Может, сам сидел?

Аранис замолчал. Его лицо стало совершенно непроницаемым. Он смотрел куда-то в пространство за моим плечом, и его взгляд был настолько отстранённым, что я почти физически почувствовал, как между нами вырастает ледяная стена.

— Тюрьма, — повторил он без интонации, растягивая слово. — Примитивное понятие для ограниченных умов, привыкших мыслить в категориях стен и решёток. Существуют иные формы изоляции. Забвение, например. Или вечное повторение одного и того же незначимого момента. Или… помещение в реальность, лишённую смысла и связей, где само время течёт иначе. — Он перевёл на меня свой ледяной взгляд. — Но это всё философские абстракции. Не имеющие отношения к моему прошлому. Я не был заключённым. У меня не было причин для этого.

Он говорил это слишком гладко, слишком отрепетированно. И эта маленькая пауза перед фразой «не имеющие отношения к моему прошлому» была красноречивее любой исповеди.

— А как ты попал в мой мир, когда я тебя убил?

— Открыл разлом в своём мире, — холодно заявил он. — Мы разные, мы отличаемся по всем параметрам, но разломы в моём мире тоже есть.

— А где твой мир?