Дмитрий Лим – Одиночка. Том 6 (страница 15)

Савелий всегда считал это абстракцией, технической характеристикой в досье. Теперь он видел это воплощённым — и его охватил животный, первобытный страх, от которого свело скулы. Этот страх смешался с жалкой лихорадочной надеждой: он должен всё понять.

Он, Савелий, всё осознал. Он готов на коленях просить прощения, отдать остатки империи, стать тенью. Лишь бы эта сила стала его щитом.

Люди остановились в десяти метрах. Александр смотрел прямо на него, и Савелий видел это, несмотря на расстояние. Всё же он был охотником С-ранга и далеко не слабаком, хоть практики у него давно не было.

Во взгляде Саши не было ни злорадства, ни любопытства. Была лишь холодная констатация факта.

— Слышал такую пословицу, дядя? — голос Саши был ровным, тихим, но Савелий Андреевич его прекрасно слышал, словно племянник говорил совсем рядом. — Нет тела — нет дела.

Савелий почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он попытался уловить смысл, но мозг, привыкший к сложным схемам, отказался обрабатывать эту простую и страшную формулу.

«О чём речь? Что за тело?» — пронеслось в панике.

И в этот миг у ног Александра из самой тени материализовался огромный пес. Шерсть цвета запёкшейся крови, белые как мел глаза. Чудовище возникло из ничего и, не издав звука, уставилось на Савелия, обнажив клыки.

В следующую секунду пространство дрогнуло.

Александр просто растворился на том месте, где стоял. Воздух не шелохнулся, не было ни звука, ни вспышки. Он исчез — и возник прямо перед дядей, в полушаге.

Савелий даже не успел дрогнуть. Он лишь почувствовал странное тепло в центре груди, короткий, почти нежный укол. И увидел лицо племянника вблизи.

Глаза. В них не было ни ненависти, ни гнева. Там была лишь абсолютная, бездонная пустота. И в этой пустоте Савелий с ужасом понял: это не его племянник.

Тот мальчик, которого он когда-то знал, исчез. Перед ним стояло что-то иное. Нечто, принявшее человеческий облик, но живущее по законам, которые Савелий никогда не поймёт.

За пониманием пришла боль.

Острая, разрывающая, исходящая из той самой точки тепла. Медленно, против воли, его голова склонилась. На мокром от дождя пальто чуть левее грудины уже расползалось пятно. Из его центра торчала рукоять узкого кинжала. Простого инструмента.

Мысль перед смертью была кристально ясной и невыносимо обидной:

«Я не заслужил этого. Не так. Не от него. Не сейчас».

Это была не сожаление о содеянном, а яростное несогласие с самой формой финала. Его жизнь, его борьба, его падение — всё это не могло завершиться вот так, немым уколом в темноте под дождём.

Собрав последние силы, уже падая, он шипел, захлёбываясь собственной кровью, прямо в бесстрастное лицо убийцы:

— Надеюсь… ты сдохнешь… малолетний ублюдок!

Он не услышал ответа.

Не увидел, как Александр, не глядя на тело, развернулся и пошёл обратно к особняку, а красный пёс, фантомно мигнув, оказался рядом, нюхая то ли лицо, то ли плечи Савелия.

Мир для Савелия Андреевича Громова сжался до холодной тяжести гравия под щекой, стука дождя по камням и далёкого, удаляющегося звука шагов. Последним, что умерло в нём, была не боль, а осознание полного, абсолютного фиаско. Он проиграл даже право на достойную смерть.

Савелий смотрел на меня. Я чувствовал волну от него: вибрацию паники, отчаяния и этой жалкой липкой надежды. Это же показывали нити моего навыка.

Он всё «осознал». Он «готов». Он хочет искупления и прощения.

Его нити почти что кричали, они бились о мой барьер, как мотыльки о стекло. Это было противно. Не эмоционально, а на более глубоком, почти тактильном уровне. Загрязнение.

Я видел каждую каплю на его лице, каждую прожилку в его широко открытых глазах. Он пытался прочесть во мне что-то: раскаяние, гнев, хотя бы память. Он искал в моём лице того мальчика. Его не было. Тот мальчик умер в той же мгновенной беззвучной пустоте, когда его тело занял я.

— Слышал такую пословицу, дядя? — мой голос был просто инструментом, передающим информацию в воздушную среду. — Нет тела — нет дела.

Он не понял. Конечно. Его мозг, заточенный под интриги и двойные сделки, искал подтекст, ловушку, юридическую каверзу. Он не мог принять формулу такой, какая она есть: чистой, неопровержимой и окончательной. Пока он судорожно соображал, я вызвал Чогота.

Из тени, которая стала на мгновение гуще чернил, материализовался Шарик. Не с рыком, не со вспышкой. Он просто занял пространство, которое уже было ему предназначено. Его белёсые глаза уставились на цель.

Я не «двигался» в обычном смысле. Пространство между мной и Савелием перестало быть препятствием. Это была не скорость. Это был вопрос приоритета. Моё присутствие здесь было отменено — и в тот же миг утверждено там. Воздух не успел сомкнуться за мной. Я уже стоял перед ним, чувствуя исходящий от него запах страха, дорогого одеколона и мокрой шерсти.

Я посмотрел ему в глаза. В них был ужас, но не от ножа, который уже был в моей руке, а от понимания. Он увидел Пустоту. Не эмоцию, а её отсутствие. Фундаментальный факт. Он понял, что ведёт диалог не с человеком, а с принципом. И принцип этот был безжалостен.

Удар был техничным. Точно между рёбер, под углом, к сердцу. Минимальное усилие. Максимальный эффект.

Кинжал вошёл почти беззвучно, встретив лишь краткое сопротивление ткани и плоти. Тепло передалось на рукоять. Я почувствовал, как сбивается, спотыкается и гаснет хаотичный энергетический узор, что был Савелием Андреевичем.

Он начал падать, что-то хрипя. Слова долетели до меня обрывками: «…малолетний ублюдок».

Я не стал смотреть, как он упал. Это было ненужно. Я уже чувствовал, как жизнь покидает его, превращаясь в холодный инертный материал. Я развернулся и пошёл назад в дом. Шарик остался у тела.

«Сожри. Все. Кости, зубы, ткань, металл. Чтобы не было и намёка на его присутствие здесь!» — отдал мысленный приказ Чоготу.

Чувство лёгкого удовлетворения, тёплой волной донеслось обратно по связи. Не эмоция, а отчёт о принятой задачи.

А меня… чёрт возьми, меня отпустило. Не знаю, был ли внутри меня тот, старый Саша Громов. Но я был уверен: он благодарен мне за эту работу. Минус одна проблема, которая портила мне жизнь. И Шарик, который сделает так, словно этой проблемы никогда и не было.

Шарик работал быстро и тихо, с характерным для него практичным подходом к потреблению. Когда я вернулся к Капризовой и Крогу, а на это мне потребовалось пять секунд медленного шага, на газоне уже не было ничего, кроме следа от влажного тела. Они стояли, не двигаясь, глядя на то место, где минуту назад находился Савелий.

Катя первая перевела взгляд на меня. В её глаза я читал не осуждение, а чисто операционный анализ: оценку рисков, вероятные следствия, необходимость действий по сокрытию. Но даже этот холодный расчёт был нарушен: в глубине её взгляда плескалось что-то близкое к изумлению.

Крог же выглядел так, будто его профессиональный мир вдруг рухнул, открыв простую, дикую пустоту. Его лицо потеряло всякую нейтральность: оно было теперь просто белым, с двумя яркими точками расширенных зрачков.

— Саш… — начал он, и его голос звучал странно, почти хрипло. — Это… это убийство. На моей территории!

Я посмотрел на него, затем на Катю — и позволил лёгкой улыбке тронуть губы. Не той, что была перед ударом, а другой, почти добродушной.

— Да, — согласился я спокойно. — Убийство. Чёткое, техничное, без лишнего шума. Минус один охотник из моего личного списка.

— Саша, это подсудное дело! — выпалил Крог, его руки слегка дрожали. Он явно пытался собрать в голове все нормы, все кодексы, всё, что должно было сейчас происходить. — Это не просто нарушение правил, это — уголовно наказуемое деяние на территории частного владения! Тебя могут…

— Кого могут? — перебил я мягко. — Тело есть? Нет. Его зубы, кости, пуговицы от пальто и даже молекулы дорогого одеколона — всё отсутствует. Чогот — специалист по утилизации. Высокого класса.

Катя молчала, её пальцы сжали планшет так, что экран чуть скривился.

— Нет тела — нет дела, — произнес я снова, как объясняя ребенку простой физический закон. — Это не философская концепция, Дим. Это практическое руководство к действию. Если нет материального доказательства, то нет и предмета для разговора.

Крог открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Он выглядел как человек, который пытается запустить сложный софт на древнем простом компьютере. Его мозг, отточенный для схем и многоходовок, не справлялся с этой прямой одномерной логикой.

— Но… но моральный аспект… репутация… другие охотники… — он выдавал слова, как обрывки программного кода, не складывающиеся в выполняемую команду.

— Моральный аспект, — повторил я, уже поворачиваясь к особняку, — заключается в том, что один из тех, кто должен быть уничтожен, пришёл на поклон к тому, кого пытался убить. Это было либо глупостью, либо наглостью.

Катя вдруг заговорила, её голос был низким, но твёрдым:

— Господин… а что, если ваше существо… не до конца утилизировало? Микрочастицы, биологические следы…

Я взглянул на след на газоне, который уже начинал сливаться с общей влажной землей.

— Шарик — не животное, Катя. Он — инструмент с определённой функцией. Его функция — полная абсорбция. Если бы он был склонен к небрежности, я бы его не использовал. Он съел даже металл от часов и пряжку от ремня. Ветер сейчас рассеивает последние запахи.