Дмитрий Лим – Диверсант. Том 4 (страница 7)

— Поверили, — ответил Антось. — Но он говорил про мост… не понимаю, при чём здесь это?

— Я тоже не понимаю… что он от нас хотел. Но, главное… поверил!

И тут же, пока я переваривал это, в трубке щёлкнуло. Кто-то на том конце провода снова снял аппарат.

На сей раз голос был другим. Говорящим был не тот дежурный, не тот, что проверял формулу. Он был тоже немецким: спокойным, ровным, с лёгким гортанным выговором.

— Связь. Мостовой пост, кто у аппарата? Номер поста?

Вот тут я окончательно запутался… какой к чёрту мост⁈ Что за проверки, что за херня⁈

Я прижал трубку к уху так, что она впилась в хрящ, и стоял, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мне всё это очень не нравилось! Я пытался сопоставить факты в одну «табличку». Но не получалось.

Первый голос принадлежал дежурному, который требовал ответа по схеме, по графику. Он ждал, что на том конце провода сидит свой человек. А теперь вот этот, второй, спокойный, с гортанным выговором, тоже ждал ответа, тоже от нас… от своего… или не от своего?

Я медленно повернул голову к Гене. Тот стоял рядом и смотрел на меня так, будто я держал в руках не трубку, а гранату с выдернутой чекой. Он ничего не понимал, но одного моего выражения лица было достаточно.

Гена дёрнул меня за рукав.

— Снимаем.

Я не стал спорить. Для нас эта линия отныне была закрыта. Второй голос не был посторонним для немцев — он ждал свой мостовой пост, — но в книжке Кноля этой ветки не существовало. Значит, на общей сети сидел ещё один аппарат, о котором мы ничего не знали.

Гена снял клипсы разом и смотал провод в моток. Антось уже полз обратно к ольшанику, прижимаясь к земле.

— Гена, — я догнал связиста. — Проверка была с подвохом. Но за ней пришёл второй — спокойный, гортанный. Спрашивал про мост.

— Антось уже сказал. Может, это какая-то контрразведка?

— Не похоже на обычную проверку. Тот ждал ответа от живого поста, которого нет в формуляре Кноля.

Гена нахмурился.

— Значит, между нами и Замошьем есть пост.

— Не обязательно. Пока мы знаем только, что на этой сети есть мостовой пост. Но если он стоит на гати перед Замошьем, к Лещёву открыто не пройти.

— Значит, Лещёв может знать о нём.

— Может. А может — нет.

Мы добрались до ольшаника. Зыков ждал нас у первых деревьев, с автоматом наперевес, и за его спиной уже выстраивалась колонна. Тарасов стоял в хвосте, с лапником и вёдрами. Архип, в голове, с винтовкой в здоровой руке. Хомутов рядом, на своей жерди, бледный, но на ногах.

— Уходим, — сказал я. — За Чёрную топь.

Колонна двинулась. Я шёл в середине, между Геной и Антосем, и на каждом шаге прокручивал в голове то, что услышал по линии.

Формула прошла. Дежурный поверил или сделал вид, что поверил. Зачистку, может быть, развернули правее, в квадрат К-43, на водяной торф, где прохода нет. А может быть и нет. Может быть, проверка была признаком того, что на том конце провода уже знали о подмене и тянули время, чтобы засечь место врезки?

Твою же мать… И что нам делать?

Глава 4

Ганна носила воду во дворе. Два ведра на коромысле, от колодца до кухни, сорок шагов туда, сорок обратно. Ведра были чужие, коромысло чужое, колодец… тоже чужой. Двор был чужой, и карабины у плетня были чужие, и люди, которые их держали, были чужие. Но вода была водой, и печь была печью, и хлеб, который она ставила на стол трижды в день, был хлебом.

И она считала… людей. Тех, кто был вооружен, тех, кто не выпустил её из этого места. Пятнадцать человек и самое главное, все в форме! Кто в довоенной, кто в трофейной, кто в гражданском, но с погонами, нашитыми наспех. У них было одиннадцать карабинов, ручной пулемёт под рогожей у сарая и гранаты.

А ещё, здесь был фельдшер. Он сидел в дальней горнице, где лежала дочь Стефана, и возился с её ногой. Саквояж у него был настоящий, кожаный, с медными замками, и пах от него йодом и карболкой, тем особым запахом, который Ганна помнила по госпиталю в Гродно, где лежала её сестра после тифа. Фельдшер был немолод, бородат, говорил по-русски с польским акцентом и ни разу не повысил голос.

Лещёв, местный старшина пытался завести с ней разговор, и не один раз. При чём, он говорил с ней спокойно, не повышая тона, но… Ганне он очень сильно не нравился. Она, как будто бы ощущала, что от этого человека, будут только проблемы. И за сегодняшний день, он уже трижды подходил к ней.

Первый раз — у колодца, когда она набирала воду. Он подошёл, кивнул и спросил: кто у болотных старший? Она ответила: не знаю. Он повторил вопрос, переставив слова: а кто командует? Она ответила: не знаю. Он спросил в третий раз: а кто приказы отдаёт? Она ответила: не знаю, пан, я воду ношу.

Он не разозлился. Он вообще не разозлился ни разу — ни в первое утро, ни во второе, ни в третье. Человек, который трижды спрашивает об одном и трижды получает один ответ, и при этом не повышает голос, — либо святой, либо профессионал. Лещёв святым не был.

Второй раз — у печи, когда она топила. Он сидел на лавке у стены и говорил с ней, как говорят с человеком, который варит обед: ровно, без нажима, между делом.

— Сколько стволов у болотных?

— Не знаю, пан.

— А чем они вооружены? Винтовки, автоматы?

— Не знаю. Я людей вела, а не оружие.

— Кем поставлен старший? Откуда у них немецкая форма?

Она молчала и подкладывала поленья. Он подождал, потом спросил последнее:

— Чем присягал? Кому?

Она обернулась. Он смотрел на неё — спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Было то, чего Ганна боялась больше злости: расчёт.

— Я никому не присягала, — сказала она. — Я людей выводила, спасала!

— Это я знаю, — ответил Лещёв и встал с лавки.

Третий раз был после обеда. Он позвал её в горницу, где сидел за столом, и положил перед ней бумагу. Листовку, с орлом, на немецком и русском.

Ганна взяла её и прочитала. Это была ориентировка, в которой была описана она. Точнее, ее вид, в тот день, когда она выводила чужие семьи из города!

Она узнала в тех строчках себя. Отложив лист, она нахмурилась, и искоса посмотрела на Лещёва, пытаясь пытать, что он хотел услышать. Но после минутный тишины, она решилась начать разговор первой. Спокойно, без суеты:

— Это я.

Лещёв кивнул.

— Знаю. Именно поэтому ты здесь, а не в одном из тех дворов, где я рассадил твоих людей. Потому что тот, кто написал эту бумагу, ходит по дворам за топью и предлагает за тебя корову. А я хочу знать, кто тебя послал, и хочу узнать, кто разносит это по дворам.

— Никто не послал. Я сама.

— Сама, — повторил он. — Сама вывела девять душ, в темноте, мимо патрулей. Сама нашла Замошье. Сама договорилась за соль и за своё имя.

Он помолчал.

— Я не враг тебе. Но я должен знать, на кого ты работаешь. У меня пятнадцать человек, две лошади и власть над тремя дворами. Это всё, что у меня есть и если за твою голову дают корову, значит, ты стоишь дороже коровы. Значит, ты не просто… вывела людей. Значит, за тобой стоит кто-то, кто разворотил стрелку на станции.

Ганна молчала. Она слушала и считала: он знает про стрелку, он знает про листовку, он знает её приметы. Он не знает одного, где Стас и сколько у него людей. И это единственное, что пока держало её успокаивало, ибо она опасалась этого человека.

Сутки, которые мы провели… в воде, тянули из нас последние силы. Арихип… а что Архип? Я не знал, сколько в нём воле, но видел… с его травмами, то, что он до сих пор шёл, это было… геройством!

Самым паршивым, было то, что мы четыре раза меняли ему повязку. И каждый раз, ситуация была всё хуже и хуже. Я… да не только я, но и Даша понимала, что его руку не спасти. Колонну, и немецкого связиста, я оставил с Зыковым. Старшина получил срок и право уходить без командира если я не вернусь к рассвету.

Правда, там было ещё кое-что другое… я позволил ему убить Кноля, если я не вернусь. Пускай отведёт душу, как говорится.

Ну а к Лещёву, мы отправились вчетвером. Там был я, Гринь, Даша и Хомутов. Оружия у нас было не много, что очень не нравилось Тарасову, как и состав группы. Он «топил» за то, чтобы мы пошли туда, на встречу, двумя группами. Чтобы был запасной план, чтобы можно было уйти, в случае засады, ну и всё в том же духе.

Мне пришлось в очередной раз осадить его и разъясняться с ним на пальцах. Тарасов не понимал, что, если нам дали столько информации, и позвали в гости, это не значит, что нас сразу же попытаются убить. Увы, пришлось долго с ним спорить.

Но все же, по итогу, мы дошли. Гать к Замошью была узкой, она состояла всего из двух брёвен, положенных поверх топи, с настилом из жердей. Она шла к Замошью прямой линией, и идти по ней значило быть видимым от первого до последнего шага. Я выбрал её именно поэтому: человек, который идёт открыто по гати, это не диверсант. Диверсант лезет через камыш, а гость идёт по дороге.

У крайнего двора нас встретили два вооружённых карабинами человека. Стволы — из-за плетня, на уровне груди. Я поднял левую руку, правую держал на уровне пояса, — открыто, без угрозы, но и не беспомощно. Гринь встал чуть правее, Хомутов — левее. Даша осталась за моей спиной.

— К Лещёву, — сказал я.

Человек за плетнём помедлил. Потом один из карабинов ушёл вниз, и из-за ворот вышел парень в трофейной гимнастёрке.

— Ждите, — сказал он и ушёл за дом.