Дмитрий Лим – Диверсант. Том 4 (страница 17)
— Дошёл.
— Дошёл, — подтвердил я.
Он перевёл взгляд на Тарасова, на Августа, потом на Сидорова, уже стоявшего рядом с ним. Значит, ефрейтор успел доставить схему и приказ. Зыков приоткрыл рот — и закрыл. Потом кивнул: раз, другой, третий. Жив, мол, командир. Вернулся Тарасов. Пленный на ногах.
И тут из-за спин бойцов, мимо Хомутова с его жердью, мимо Петьки, который так и не выпустил кота из-за пазухи, вышла Даша.
Она шла быстро, почти строевым, глядя мне в грудь. Я проследил за взглядом: телогрейка потемнела от крови. Чужой крови — я вымазался в ней, когда резал часового у ворот лесничества, потом тащил Августа через трубу, потом нёс его по лесу. Даша этого знать не могла. По её лицу я понял, что она уже решила самое страшное: я ранен.
Подошла и молча начала расстёгивать мне телогрейку. Я стоял и не мешал ей. Любое слово — «я в порядке», «это не моя кровь» — превратило бы её руки в доклад, а мне не хотелось доклада. Я хотел, чтобы она увидела сама.
Телогрейка распахнулась. Гимнастёрка под ней была мокрой, тёмной, но свежей раны не было. Даша провела ладонями по рёбрам, по животу, по бокам, замерла и подняла глаза:
— Чужая… Это не твоя кровь…
— Чужая, — подтвердил я.
Она опустила руки, отступила на шаг, повернулась к Зыкову, видимо, ожидая его поддержки:
— Хоть кто-нибудь скажите ему, что его надо осмотреть!
Она искала поддержки у моих людей — думала, они на меня повлияют. Зря. Я был другого мнения.
— Попозже, — ответил я. — Сейчас нам не до этого.
— Сейчас, — перебила она и посмотрела на Зыкова, ожидая его слова.
Зыков демонстративно уставился на кусты орешника. Кусты, судя по его выражению лица, были гораздо интереснее, чем Даша и её просьбы. И всё же, чтобы прервать эту неловкую паузу, он скомандовал:
— Гринь! Гена! Антось! К командиру. Остальные — по местам.
Люди разошлись. Я остался стоять посреди русла, мокрый, грязный, и думал: вернулся. Вернулся, твою мать.
Каждый раз возвращение обходилось мне дороже. Плата шла людьми. Кузьмин. Воронова. Гаврилов. Прохоров. Архип. Алёха — в плену. Третий мужик Лещёва — с пробитым бедром. Я помнил каждого: кого по имени, кого только по лицу. И понимал, что к следующему возвращению список станет длиннее.
Зыков подводил итоги, пока Даша возилась со швами на моём боку. Я сел на край обрыва, свесив ноги в русло, и слушал.
— Ложный приказ сработал, — начал он без предисловий. — Слухачи засекли колонну: машины, пехота шли от хутора Козлово в сторону К-43. Шумели сильно — двигатели, лязг гусениц. Часа два назад. Потом тише. Видать, увязли.
— Сколько?
— Точно не скажу. Судя по звуку — усиленная рота, а может, и батальон. Но после того как загорелось лесничество, — он покосился на запад, — часть машин развернулась. Слухачи слышали, как они пошли обратно, на запад. Двигатели на низких передачах, скорость маленькая. Торопятся к штабу.
— То есть окно у нас есть, но ненадолго.
— Точно подмечено. К утру они разберутся, что к чему. Может, и раньше. Если этот, — он кивнул в сторону Августа, сидевшего на дне русла, привалившись к глиняной стене, — если он им нужен живым, прочешут всё.
— Прочешут. Но сперва им придётся разбираться с пожаром. А пожар — это канистры бензина и гранаты. Там не на что смотреть, Зыков. Там угли.
Он помолчал, потом спросил:
— Это он? Тот самый? Человек в плаще?
— Он. И главное, — я улыбнулся, — он знает про мостовой пост. Про пленных. Про линию, о которой мы слышали.
Зыков присел рядом:
— Расскажи.
— Давай попозже, ладно? Сначала… Кноль. Где этот ублюдок?
— Вон там. — Зыков махнул в сторону дальнего конца русла. — Под навесом из лапника. Смена каждые два часа, Тарасов передал его мне, как ты и велел. Вёл себя тихо, не дёргался. Ест, пьёт, молчит. Один раз попросил бумагу: хотел, мол, показать, что знает. Я дал пустой лист. Он посидел над ним, посмотрел — и вернул. Сказал: передумал.
— Хорошо. Сейчас сделаем кое-что другое.
Я велел Зыкову посадить Августа напротив Кноля — так, чтобы видели друг друга, чтобы один смотрел в лицо другому. Кнолю я не сказал, кого он увидит. Августу — кто его ждёт. Просто приказал усадить обоих на дне русла, на расстоянии вытянутой руки, и поставить по охраннику с каждой стороны.
Зыков посмотрел на меня с недоумением и явно не понимал, зачем это, но спрашивать не стал.
Кноля вывели первым. Связист выглядел лучше, чем когда мы его оставляли: умыт, переодет в сухое, волосы зачёсаны назад. Шёл осторожно, босиком по холодной глине, глядя себе под ноги. Усадили у левой стены — он подтянул колени к груди и замер.
Потом вывели Августа. Сидоров подтолкнул его к правой стене, напротив Кноля, и заставил сесть. Сел он тяжело, кряхтя: запястье распухло до размеров маленькой тыквы, каждый рывок отдавался болью. Плащ с него сняли, а под ним была офицерская форма без знаков различия, мятая, с тёмными пятнами крови на рукаве.
Кноль поднял голову.
Я стоял в трёх шагах и смотрел. Кноль сперва заметил распухшую, перетянутую грязным бинтом руку, затем форму без погон. А когда поднял взгляд к лицу, замер.
Затем Кноля будто подбросило. Спина распрямилась, колени разжались, руки упали на землю. Из него разом выдуло всё пленное: и ёрзанье, и просительные нотки, и взгляд исподлобья. Просить воду он больше не собирался. Ему стало не до меня и не до собственной шкуры.
— Herr Rot, — произнёс Кноль.
Он назвал его по фамилии. Не само обращение, а то, как оно прозвучало, объяснило мне про лесничество больше, чем все прежние показания Кноля: так говорят с человеком, от которого зависят жизни.
Август — то есть Рот — повернул голову и посмотрел на связиста. Без удивления, без страха. С тем же выражением, с каким смотрел на меня в кабинете лесничества: спокойно, оценивающе, как смотрят на инструмент, который может пригодиться.
— Knoll, — ответил он по-немецки и добавил что-то, чего я не разобрал: быстро, тихо, с тем гортанным выговором, который я уже слышал по линии.
Кноль замолчал. Сидел неподвижно, глядя на Рота, и тот заговорил снова. По-немецки, ровно, без нажима. Я улавливал отдельные слова: «Brücke» — мост, «Posten» — пост, «Vernehmung» — допрос. Говорил так, будто всё ещё вёл проверку.
Кноль слушал, молчал, а потом повернулся ко мне. Наши взгляды встретились — и он отвёл глаза.
Он отказался на меня смотреть. Это было красноречивее любого доноса. Кноль, который всё это время торговался за жизнь, давал показания, выпрашивал воду и еду, — теперь молчал и отворачивался. Теперь весь его страх был обращён к Августу. Он боялся его больше, чем меня…
«Вот тебе и пленник… твою мать… хрен ты его теперь разговоришь… хотя…»
Я повернулся к Зыкову:
— Развести. По разным концам русла, не меньше пятидесяти шагов между ними. Охрана — по два на каждого. Смены менять каждые два часа, состав следующей смены заранее не объявлять. Те, кто охраняет Рота, не должны знать, кто стоит возле Кноля. И наоборот.
— Понял. А если кто-то заговорит?
— Записывать. В разговор не вступать. Ни слова, ни вопроса.
Зыков увёл Кноля на дальний конец русла, за поворот оврага. Сидоров повёл Рота в противоположную сторону, под навес из корней. К каждому поставили по двое из свежей смены. Хомутов остался возле Кноля; остальных Зыков выбрал из людей, которые ещё держались на ногах. Гриня и Фрола я оставил свободными: один едва наступал на разбитую ступню, второй был нужен для трофейных карт.
Даша нашла меня, когда я попытался сесть на дне русла и разобрать бумаги. Подошла сзади, положила руку на плечо:
— Ложись.
— Даш, мне надо…
— Ложись.
Я повернулся к ней. Санитарная сумка на плече, лицо такое, что спорить обошлось бы дороже, чем согласиться. Я всё равно попробовал:
— Пять минут. Я только гляну…
— Стас, — она произнесла моё имя с такой интонацией, что я понял: всё. — Я слышу, как ты дышишь: каждый третий вдох — хрип. Ты был в воде, ты бежал, ты тащил человека на себе. Если ты сейчас не ляжешь…
Я открыл рот, посмотрел на Зыкова: тот стоял в трёх шагах и старательно не слушал.
— Зыков?
— Она права… Ложись, Стас. Час. Тёплая вода. И никакого нового выхода, пока не поешь.
Я посмотрел на него, потом на Дашу, потом на мешок с бумагами у своих ног. Окно могло закрыться и раньше, но если я свалюсь по дороге, никакой операции вообще не будет. Телу требовался хотя бы час.
Я лёг, Даша набросила на меня плащ-палатку, подложила под голову мешок с сухой травой и ушла к Роту.