Дмитрий Лим – Диверсант. Том 4 (страница 19)

— Потому что Рот знал, кто мы, откуда, куда идём. Он знал про болото, про деревни, про тропы. Читал бумаги, которых мы не видели. Допрашивал пленных так, что они выкладывали то, чего не сказали бы офицеру. — Кноль поискал слово и нашёл. — Он был рыбаком, и все мы для него — рыба.

Я отослал Кноля. Про Алёху он ничего не знал: после пожара связь с постом пропала, и новых пленных могли доставлять уже без отметки в лесничестве. Значит, его придётся искать на месте.

Запись из журнала я уже прочёл в углежогной яме: русский пленный с восточной канавы, доставлен в 19:40 и передан Веберу. Место и время совпадали, но имени там не было. Для окончательной проверки нужна была примета, которую нельзя угадать или вытащить из общего описания.

Гринь назвал левое запястье ещё до того, как увидел немецкие бумаги. Я полез в мешок. Среди документов из лесничества лежал ещё один лист — тонкий, машинописный, с табличкой. Опись имущества, изъятого при пленном:

'1. Карабин Mauser 98k, без ремня.

Патроны — 12 шт.

Белая повязка, ткань, левое запястье'.

Я положил лист на камень. Посмотрел на него, потом на карту, потом на Гриня.

— Всё сошлось. Это Слава, — сказал я. — По крайней мере, вчера в девятнадцать сорок он ещё был жив.

Гринь молча кивнул.

— Значит, шанс есть, — сказал Зыков, стоявший рядом.

— И плохо только одно, — продолжил я. — Утром его увезут на машине из комендатуры. После этого искать его придётся по тюрьмам и пересыльным пунктам — без конца и без толку.

— Сколько у нас времени, выходит? — спросил Зыков.

— До шести — часа два, от силы три. И машина может прийти раньше, если пост уже подняли по тревоге.

— И что делаем?

— Надо вызволить его, — сухо ответил я. — И чем быстрее мы соберёмся, тем лучше.

Зыков посмотрел на меня. Потом на Дашу, стоявшую за его спиной. Потом на горизонт, где небо уже начинало светлеть.

— Стас… может, мы сами, а? Ты еле стоишь!

— Стою же? Стою. Не задавай больше таких вопросов…

В этот же момент ко мне подошла Даша. Посмотрела на меня исподлобья и спросила:

— У тебя жар⁈ Как ты себя…

— Чувствую себя просто прекрасно! Никакого жара…

Она приложила ладонь мне ко лбу и задержала её. По лицу я понял: жар был. Но потом Даша посмотрела на отметку мостового поста, на опись Славиных вещей — и сделала то, чего я от неё не ожидал.

— Жара нет, — соврала она. — Ты справишься, если захочешь…

Она только что обещала никуда меня не пустить. Теперь же поняла: если удержит меня здесь, Славу увезут. Времени на запреты больше не оставалось.

Зыков развернул карту на дне русла. Мы встали над ней на колени — я, Зыков, Тарасов, Гена. Антось стоял за спиной и слушал.

— Путь на северо-восток открыт, — Зыков вёл пальцем по карте. — Через сухое русло, мимо Круглого озера, на болото. Выйти сейчас — через пару часов будем за Чёрной топью. Туда крупная колонна не полезет.

— А Слава? — спросил Тарасов.

— Слава на мостовом посту. На западе, в пяти километрах отсюда. Уйдём на северо-восток — оставим его.

Тарасов открыл рот и промолчал. Он понимал. Все понимали. Безопасная дорога лежала на северо-восток. Слава оставался на западе. Идти за ним значило повернуть навстречу машинам, которые уже разворачивались от К-43 к большой дороге.

— Идём за ним, — сказал я. — И считаем, что седьмой пост уже поднят по тревоге: Рот успел приказать фельдфебелю проверить линию. Пароль могли сменить, пленных — отправить раньше. Если Алёха там, забираем обоих. Но пойдут не все. Группа захвата — малая. Остальные уходят с Зыковым на северо-восток.

Зыков выпрямился:

— Нет. Я не уйду без тебя.

— Уйдёшь. Это приказ.

— Стас…

— Зыков! У тебя раненые, Кноль и немецкие бумаги. Ты уведёшь людей к Чёрной топи и будешь ждать меня там. Не вернусь к завтрашнему вечеру — уходи. Далеко. На восток, к своим.

— А Рот?

— Рота беру с собой. Он знает пост, расписание и порядок проверки. Даже если пароль уже сменили, у ворот его лицо даст нам несколько секунд.

Зыков стоял и смотрел на меня. Он ненавидел сам этот момент: командир отправляет его прочь, а сам поворачивает в другую сторону…

Глава 10

Зыков кивнул — коротко, будто топором тюкнул, — развернулся и пошёл поднимать колонну. По дну русла зашуршало: люди сворачивали навесы, отдирали от глины примёрзшие за ночь плащ-палатки, кто-то тряс за плечо спящего ребёнка и шептал ему в ухо, чтобы не заплакал. Петька сидел на корточках и запихивал кота за пазуху, а тот упирался всеми четырьмя.

Я вытер ладони о штаны и повернулся к Тарасову.

— Приведи его.

Капитан покосился в дальний конец оврага, где под навесом из корней темнело пятно — Рот. Тарасов неторопливо выковыривал ножом грязь из-под ногтей и не спешил вставать.

— А если опять в молчанку играть начнёт?

Я хотел ответить — и вместо этого закашлялся. Кашель поднялся откуда-то из-под рёбер, сухой, дерущий; я придавил его кулаком, прижатым ко рту, и переждал.

— Не начнёт, — выговорил я, отдышавшись. — Ему сейчас выгоднее говорить.

Тарасов сунул нож в ножны, хлопнул ладонью по колену, поднялся и ушёл. Вернулся через минуту, ведя пленного перед собой — не толкая, держась в полушаге позади его левого плеча. Рот шёл сам, ровно, будто не по осыпающейся глине, а по паркету. Только левую руку нёс перед собой, как чужую вещь. Запястье раздулось ещё сильнее, повязка была свежая, ослабленная — значит, Даша всё-таки промыла рану. Пальцам это помогло мало: они торчали из бинта синие и прямые.

Тарасов усадил его напротив меня и отошёл ровно на два шага. Ни на шаг дальше.

Между нами лежала карта, прижатая по углам камнями, и несколько листов из его же папки. Я щёлкнул фонарём и прикрыл стекло ладонью, оставив на бумаге узкий жёлтый пятак. От руки шло тепло. Пахло мокрой глиной, прелой листвой и той кислой гарью, что въелась в мою телогрейку ещё у лесничества.

— Рот, — начал я по-немецки. — Я не стану спрашивать, кто нас предал и кто что успел рассказать. Мне нужна цепь. Какой факт привёл к следующему. Начинай с самого первого.

Он посмотрел на меня долго, изучающе, будто прикидывал вес. Я ждал отказа или торга — и ошибся. Рот шевельнул плечами, устраивая руку поудобнее, и заговорил по-русски. Чисто, почти без акцента. Иногда он всё же запинался, и тогда в его речи на миг прорезалось гортанное, чужое.

— Хорошо говоришь по-немецки, — Рот криво усмехнулся. — Где научился?

— Не твоё дело. Говорить будешь?

Он покрутил шеей. В позвонках сухо щёлкнуло.

— Буду. Началось всё в моём секторе, к югу от карьера. Там пропала поисковая группа. Потом, через два дня, ещё одна.

Рот умолк и принялся разглядывать меня. Видимо, хотел понять, задел или нет. Я подождал. Над оврагом хрустнула ветка; часовой переступил с ноги на ногу — и опять ни звука.

— В штабе решили, что обе группы засосало болото, — продолжил пленный. — Удобное объяснение. Там часто пропадают люди.

— А ты не поверил.

— Не поверил. В топь не падают камнем. Человек дёргается, зовёт на помощь, цепляется за кусты. Остаётся примятая трава, следы на кромке, брошенное снаряжение. Хоть что-нибудь. А там — ничего.

Он провёл здоровой ладонью над картой, не касаясь бумаги. Левая рука лежала на колене. Мёртвая с виду. Только правые пальцы время от времени мяли полу плаща. Значит, всё-таки нервничал, хоть и старался этого не показать.

— Тогда я полез в старые сводки, — сказал Рот. — Нашёл донесение о больнице, где погибла рота. Сначала отложил: работа была грязная, совсем не похожая на исчезновение людей у карьера. Но рядом лежали рапорты об украденных медикаментах и взрыве склада. Я вернулся к ним. Решил, что действовал один и тот же человек. Просто прежде он работал хуже.

«Ага. Собрал все наши дела в одну папку и сверху мою фамилию вывел. Молодец, сука».

Рот перевёл дыхание.

— Потом была стрелка на станции. По немецкой линии передали верную формулу, но говорили не немцы. Я прослушал запись, когда уже проверял эту версию.