Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 24)
И тут… откуда-то из-за дома послышалось жалобное, надрывное блеяние.
Тощий немец дёрнулся, его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то крикнул напарнику — низкорослому, кривоногому, — и они оба рванули за дом.
— За скотиной пошли, — прошептал я.
Унтер остался у крыльца. Он смотрел, как бабка поднимает Тимоху, и лениво курил. Пулемётчик на мотоцикле зевал, меланхолично водил пальцем по прикладу.
Вдруг бабка резко вскинула голову, будто только сейчас осознала, что происходит. Она встала и закричала:
— Коза-то там! Последняя она у нас! Без неё мы все помрём! Молоко, мясо… да хоть шкура зимой! Не забирайте!
Она рванулась вперёд, не глядя ни на кого, не думая о себе. Но не успела она и за угол дома завернуть, как из-за стены, будто специально поджидая, шагнул тощий немец. Он не стал ничего говорить, просто взмахнул винтовкой и ударил бабку прикладом в плечо. Удар вышел не столько сильный, сколько резкий, сбивающий с ног. Бабка охнула и рухнула на землю, не добежав до угла каких-то двух шагов.
А из-за дома в этот миг донеслось испуганное «ме-е-е». Тощий стоял у угла, ухмыляясь, и поглядывал то на бабку, то на крыльцо. И тут из дома вылетела Ганна. Она встала как вкопанная в дверном проёме, увидела бабку на земле и хрипло закричала:
— Тётушка!
Девушка рванулась вниз по ступенькам, но унтер, стоявший у крыльца, даже бровью не повёл. Он просто вытянул руку и толкнул её обратно к двери. Ганна ударилась боком о ступеньки, но тут же снова встала и попыталась броситься к бабке.
Я видел всё это, каждую деталь: как бабка лежит, не поднимаясь, как Ганна рвётся вперёд, будто не чувствуя боли, как тощий фриц лениво переступает с ноги на ногу, словно ждёт, чем закончится эта сцена. И я уже знал, что будет дальше. Резко выдохнул, сжал приклад берданки и тихо, но чётко приказал:
— Готовься. Заряжай. Держи сектор. Если сейчас начнётся — не ждём, бьём сразу, твой пулемётчик.
Во дворе унтер что-то рявкнул, кривоногий показался из-за угла, волоча козу за рога. Животное дёргалось, мотало головой. Тощий наклонился к бабке, будто хотел что-то сказать… или добить. Внутри меня как будто что-то щёлкнуло. Я перестал реагировать на звуки, даже коза перестала блеять, чувствуя, что сейчас что-то случится. И цепочка событий запустилась.
Дед Тимоха всё ещё стоял на коленях. Но теперь он не смотрел в землю. Его взгляд был прикован к крыльцу…
В это время кривоногий наклонился над Ганной, рванул её за косу, заставляя поднять лицо. Тощий стоял рядом, поигрывая ремнём.
И тут Тимоха потянулся за телогрейкой. Что-то найдя под ней, он начал подниматься… а потом вскинул ружьё и выстрелил.
Кривоногого немца отбросило назад, он рухнул на спину, а его грудь превратилась в месиво из кровавых ошмётков.
Унтер мгновенно вскинул пистолет и выстрелил в старика. Пуля вошла Тимохе прямо в грудь.
— Огонь! — Взял на мушку унтера, задержал дыхание и выстрелил в цель между досками!
Отдача была такая, что аж в глазах потемнело. Но я попал!
Пуля вошла фрицу точно под лопатку. Унтер выгнулся дугой, роняя пистолет. Через мгновение он начал заваливаться лицом в землю. Упал.
Деда заметно пошатнуло и, ничего не понимая, он опустил голову, разглядывая рану. Спустя секунду, будто бы осознав, что произошло, он начал сползать по доскам, роняя ружьё.
А Ганна так закричала… что у меня внутри всё свело!
— Дя-я-ядь!
Я только было опустил берданку, чтобы перезарядить, когда рядом щёлкнул затвор Гены. Я краем глаза уловил движение его руки, услышал этот короткий металлический звук, и сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки. Гена промазал. Всё это я осознал за доли секунды.
Пуля ударила не в пулемётчика, а куда-то в двигатель мотоцикла. И высекла сноп ярких искр.
«С…»
И тут же послышался хлопок, причём, думаю, был даже не хлопок, а полноценный бабах! Картер лопнул, и начало выплёскиваться чёрное моторное масло. Удачей было то, что оно хреначило прямо на раскалённый выпускной коллектор.
К небу ударил столб дыма. Завоняло так, будто жгли резину и тряпьё одновременно. Дым почти мгновенно облепил коляску, пулемёт и самого стрелка.
А сам пулемётчик зашёлся кашлем, отшатнулся, выронив ленту, и нырнул за коляску, яростно протирая слезящиеся глаза. И вроде бы этот промах выбил временно стрелка из колеи, но рядовой, что стоял у крыльца, палил вслепую, на звук. Пули прошили стену сеновала. Одна из пуль ударила в бревно прямо у моей головы, в лицо брызнула щепа. Я вжался в сено, перезаряжая берданку, матерясь сквозь зубы. А потом подключился пулемётчик.
И тут, когда я оттянул хвостовик замочной трубки, взводя ударник, увидел, как ещё одна пуля впилась в ворох сухой соломы у самого края сеновала и сено мгновенно вспыхнуло…
«Чего?» — я, конечно, был поражён этому и не сразу вспомнил то, что смотрел в исторических фильмах.
В лентах MG-34 через каждые несколько обычных шли трассирующие-бронебойные…
В общем, огонь кинулся по сухим стеблям как сумасшедший. По сеновалу расползся удушливый белый дым, и это означало только одно: нам придётся выходить!
— Вылезайте! Горим! — заорал я, хватая Сидорова за ворот. В этот момент стрельба прекратилась.
Мы рванули к земляному полу, сдёрнули дерюгу и начали убирать доски с погреба.
— Наружу! — орал я в темноту ямы. — Живо!
Из дыма вынырнула бледная физиономия Пети. За ним полезла Даша, таща за собой Николая. Лейтенант чувствовал себя поживее. Мы с Сидоровым подхватили его под руки, выволокли из погреба.
Дым стелился по полу, поднимался к потолку, жадно лизал стропила. Сарай быстро превращался в печь. Выход был только один: во двор, где немцы. Когда стрельба на секунду утихла, мы потащили кашляющего Колю к двери. И вдруг Сидоров выругался. Бросил краскома, подхватил свою «мосинку» и метнулся к двери.
— Гена, стой! — рявкнул я, но он уже растворился в проёме, в этой масляной, едкой пелене, которая всё ещё висела вокруг мотоцикла.
Я вылетел следом на долю секунды позже, прикрывая его выход. В дыму было почти ничего не видно, но силуэт пулемётчика угадывался у коляски. Он как раз тянулся к прикладу, собираясь развернуть ствол в нашу сторону. Ещё секунда — и он срежет нас очередью.
Гена не стал целиться, на это не было времени. Он вскинул винтовку, поймал движение, выдохнул и нажал спуск. Хлопок «мосинки» ударил по ушам, смешавшись с треском горящих досок. Пуля нашла цель. Пулемётчик дёрнулся, захлебнулся вдохом и повалился на бок, не успев дать очередь.
В этот миг я краем глаза видел, как Гена перепрыгнул через тело, рухнул за коляску и схватил приклад MG-34. Затвор щёлкнул, лента дёрнулась. И тут сбоку, откуда-то из сеней, грохнуло ружьё. Звук был глухой, тяжёлый, совсем не такой, как у винтовки. Тощего немца аж откинуло… Я не сразу понял, что произошло. Повернув голову туда, откуда ударил выстрел, я увидел Ганну. Она стояла в дверях сеней, прижимая приклад к плечу, и даже сквозь дым было видно, как её трясёт.
Но дальше началась самая страшная секунда. Пока Гена занимал позицию, пока MG-34 готовился к стрельбе, пока я не перезарядил берданку, мы были беззащитны. И эта секунда тянулась, как вечность.
В этот момент из-за поворота на полной скорости вылетел тот самый «Опель Блиц». Он резко затормозил, машину повело юзом по грязи. Задние борта откинулись, и из кузова посыпались солдаты. Шесть или семь человек. Они прыгали на ходу, падали, тут же вскидывали автоматы и открывали беглый огонь.
Сидоров дал длинную очередь. Пули взрыли землю перед грузовиком, высекли искры из борта. Те, кто приехал, бросились врассыпную, ища укрытие за колесами машины. Сидоров не давал им поднять головы.
Но сарай за нашими спинами уже полыхал. Огонь лизал стропила, крыша грозила обрушиться в любую секунду. Я обернулся, чтобы крикнуть своим, и увидел лежащего в двух метрах от меня Николая.
Он упал. Не мог встать. Кашлял, а его руки бессильно скребли землю. Сам — точно не сможет.
Даша с Петей кинулись к нему, попытались поднять.
— Коля! Вставай! — Даша тянула его за плечи, лицо её было залито слезами и копотью. — Ну же!
Я не сразу ответил. Тупил, а точнее — старался думать.
Если я даже и смогу поднять его, а он сможет идти, то… побежим — и нас положат моментом. Немцы уже прочухались, да и у Сидорова рано или поздно кончатся патроны. Однако… а что ещё делать? Сарай объят дымом, дышать нечем, крыша стонет под тяжестью огня.
Лейтенант повернулся к ней. Я не слышал, говорил ли он что-то, но краском с силой оттолкнул Дашу.
— Волоки меня к пулемёту! — хрипло заорал он, перекрывая треск пламени и грохот выстрелов. — Стас! Слышишь⁈ К пулемёту!
Выполнить просьбу лейтенанта — значит спасти Дашу, Петю и остальных. Оставить его — значит убить всех.
— Петька! — рявкнул я и следом начал ползти к Коле. — Бери его левую руку! Потащим!
Парнишка побледнел, но послушался. Мы подхватили лейтенанта и потащили из горящего сарая. Коля не стонал. Он закусил губу до крови, глаза зажмурил. Его ноги волочились по земле, оставляя глубокие борозды в грязи. Но тащить его одной рукой было неудобно.
Нам нужно было пройти всего несколько чёртовых метров до мотоцикла. Но они казались вечностью.
Сидоров не давал открыть по нам огонь. Короткие очереди пулемёта хлестали по грузовику, прижимая немцев. А когда мы дотащили Колю до коляски, краском оттолкнул Гену от пулемёта и закричал, что есть мочи: