Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 23)

Я прислушался. Тихо. Только хриплое дыхание Коли. Даша спала рядом с ним, свернувшись калачиком. Сидоров дремал у двери.

А потом я услышал. Далёкий нарастающий гул. Причём он был не один! Моторов было несколько, и они приближались!

— Подъём! — прошипел я, пнув Сидорова по ноге. — Тревога!

Гена дёрнулся, вскинул винтовку и начал бешено крутить башкой в разные стороны, словно думая, что немец уже здесь.

— Чё? Кого⁈ Стас!

Вскинулся бодро, ничего не скажешь, молодец. Только от такой дёрганой реакции он сейчас и по своим пальнёт, не разобравшись, кто шебуршится в темноте — свой или чужой. Страх — штука слепая.

— Немцы. Едут сюда. Давай, живо! — прикрикнул я и тут же бросился к Даше. — Даша! Вставай! Коля, очнись! Быстро!

Девушка вскочила как ошпаренная. Коля открыл глаза, закашлялся, и я тут же зажал ему рот ладонью.

— Тихо! Коля, слышишь меня? Тихо, иначе мы все трупы! Надо вниз! В погреб!

Николай кивнул и начал барахтаться. Сил у него всё же не прибавилось…

Мы откинули дерюгу, сняли три доски, делая щель в земле.

— Петя, прыгай! — скомандовал я. — Принимай!

Пацан нырнул в темноту, потом мы с Сидоровым подхватили Николая. Он старался не стонать, кусал губы в кровь, но, когда мы опускали его в темноту, он всё же не выдержал. Закашлялся… сильно закашлялся.

— Даша, зажми ему рот! — крикнул я.

Даша метнулась вниз, обняла его, вжала его лицо в свою грудь, глуша звук. Кашель перешёл в сдавленный хрип. Петя чуть не выронил сумку с медикаментами, но успел подхватить.

— Заваливайте! — крикнул я.

Мы вернули доски на место, положили дерюгу, и Сидоров набросал сверху сена. Теперь, если не знать, не найдёшь. Только дышать им там будет тяжело. Я убрал немного сена, опять поднял дерюгу и чуть сдвинул доски, накрыл всё это дело как было, а под край ткани напихал сена, чтобы была щель.

Мы с Сидоровым остались наверху. Мурзик, чувствуя неладное, забился под какую-то доску и замер.

И… началось.

Вскоре гул моторов стал очень громким. Я метнулся к щели в стене сеновала. Сидоров — по другую сторону от двери, с винтовкой наперевес.

За окном во дворе уже начало светлеть, и в этом рассветном полумраке я увидел, как через распахнутую калитку въехал мотоцикл с коляской. Пулемёт в коляске был укутан брезентом, но сидевший за ним немец уже сдёрнул чехол.

Следом в ворота проехал покрытый грязью «Опель Блиц».

Машина остановилась прямо посреди двора, и из грузовика тут же посыпались солдаты. Их было около десяти человек. В полевых френчах, в касках, с К98к на груди.

Один из них, видимо, унтер, крикнул что-то, указывая на дом Тимохи. Двое немцев пошли к крыльцу, а ещё двое стали обходить сарай.

Сидоров, увидев это, повернул голову и уставился на меня, чуть приоткрыв рот. Он боялся. Его руки тряслись… а винтовку он прижимал к себе так, словно её вот-вот отберут.

Паникёр хренов…

Я медленно, стараясь не издавать ни звука, положил палец на спусковой крючок. Начал вжиматься в сено за спиной. Сидоров сделал то же самое.

Чёрт… если они зайдут на сеновал, я бы успел снять одного. С Геной — двоих. А после — нас убьют.

Я тихо выдохнул, и тут дверь на сеновал медленно отворилась и проржавленные петли жалобно взвыли. Я вжался в сено, насколько позволяла худая спина, и стиснул шейку приклада берданки так, что побелели костяшки.

Напротив в тени скорчился Сидоров. Дышал он как загнанный бык: грудная клетка ходила ходуном, с каждым выдохом изо рта вырывался свистящий хрип. Мне до одури хотелось вмазать ему локтем по рёбрам и прошипеть: «Заткни дыхало!», — но я лишь скрипнул зубами.

Любой звук сейчас — билет на тот свет. Надеюсь, у него хватит ума не чихнуть от пыли…

В косом прямоугольнике дверного проёма возник силуэт. Немец.

Я заметил каждую мелочь: как на ремне у него болтается фляга, как на прикладе К98к стёрлась краска, как он щурится от рассветного света. Я смотрел на него как на мишень, и палец сам лёг на спуск.

Но стрелять — значит подписать всем приговор. Коля внизу, Даша, Петя… один выстрел — и они уже не спрячутся.

«Не трогай сено, здесь никого нет, — шептал я про себя. — Просто уйди».

И тут фриц медленно присел на корточки, чтобы рассмотреть что-то на полу…

Глава 10

Я рассматривал его периферийным зрением, мысленно матерясь. По опыту прошлых войн помнил, что у некоторых бывалых бойцов особая чувствительность к прямому взгляду врага. На голове — обтекаемая каска М35, тускло поблёскивающая в косых лучах, с едва заметным серебристым силуэтом орла на левом боку. Форма — стандартная пехотная: мышастого цвета мундир образца тридцать шестого года с тёмно-зелёным воротником, на котором светились ромбовидные петлицы. На груди, оттягивая ткань, висел пузатый подсумок, ещё один — на поясном ремне, рядом с фигурной флягой в войлочном чехле.

Фриц что-то посмотрел на земле, разогнулся, размял шею и буркнул себе что-то под нос. Я уже готовился потянуть спусковой крючок берданки, но немец, от души чихнув, махнул рукой, резко развернулся и пошёл к выходу. Дверь хлопнула, отрезав яркий свет, и на сеновал снова вернулись полумрак и запах пыли.

Пронесло. Он нас не видел. Я разжал пальцы на прикладе и беззвучно выдохнул, чувствуя, как по вискам стекает холодный липкий пот.

Посмотрел на Гену, а тот чуть по стене не сполз на нервной почве. Только вот…

«Не расслабляйся!»

В тот же миг голоса снаружи стали ещё громче. Я чётко определил немецкую речь, даже немного понял, о чём они говорили. Всё же в школе я учил немецкий и английский. Практики, разумеется, не было, но, как говорится, знания не пропьёшь.

Мне нужно иметь представление о том, что делает враг — я подполз к щели в стене, прижался лбом к доске и начал зыркать по сторонам, насколько позволяла та самая щель.

Двор был полон фрицев. Грузовик стоял посреди двора, из кузова уже вытаскивали какие-то узлы, бидоны. Мотоцикл с коляской, где торчал пулемёт, прикрытый брезентом, стоял у забора. Я начал считать. Раз, два, три… десять. Десять стволов. Плюс пулемёт. Это не просто фуражиры, а целый расчёт.

Увидел деда Тимоху. Тот стоял на крыльце, держа руки за спиной, — в общем, без ружья. Хотя…

За ним на лавке крыльца я разглядел то ли телогрейку, то ли какую-то кофту. Может, ружьё там?

Рядом с ним — его бабка. А перед ними, на земле у крыльца, стоял немецкий унтер, который что-то говорил им и при этом активно жестикулировал, указывая то на сарай, то на дом, то куда-то в сторону.

А затем я услышал:

— Schnell, schnell! — закричал он.

Через некоторое время солдаты начали выполнять приказ. Двое выволокли из сеней мешок с мукой, затем швырнули его в кузов. Другой нёс в руке курицу, которая орала и била крыльями.

«А, так вот что за приказ, — задумался я. — Грабите, ублюдки…»

Для немцев все колхозы на территории нашей страны, склады, деревни были самой обычной ресурсной базой. Эти говнюки хозяйничали тут, как у себя дома… аж противно было это осознавать.

И если в своё время я видел это по фильмам и книгам, испытывая очень негативные эмоции, то сейчас… было ещё хуже. Да и если вспомнить свою войну… там тоже всякое было.

— Стас… — неожиданно раздался голос Гены прямо у уха! — Их… много, мы же не пойдём?

Я дёрнулся, искренне сдержав в себе мат, чтобы не отчитать ефрейтора, и прошипел:

— Ты… помолчи и считай!

— Чего?

— Стволы считай! Гена! У них десять человек. Унтер, двое рядовых возле грузовика, пулемётчик, остальные шныряют! И больше так не делай!

Как только я закончил свой шёпот, грузовик заполнили. Унтер махнул рукой, крикнул что-то, и вскоре шестеро солдат запрыгнули в кузов. Ещё через минуту «Опель» развернулся, сминая грядки, и выкатился со двора.

У меня аж от сердца отлегло… было десять — осталось четверо…

Унтер, двое рядовых и пулемётчик. Это, конечно, тоже хреново, но всё же полегче. И чего вам тут надо?

Те, что остались, явно не торопились. Унтер закурил, бросил спичку в лужу. Один из рядовых — длинный, тощий, в грязной форме — поднялся к деду Тимохе и что-то спросил, ткнув ему кулаком в грудь.

Я был более чем уверен, что старик сейчас вмажет немцу. Вот не знаю, почему… может, на подсознательном уровне или увидел что-то в лице Тимохи.

И угадал. Дед, конечно, не ударил немца в ответ, но что-то прошипел и плюнул под ноги. За что тут же получил пощёчину. Звук был хлёсткий, старик упал на колени. Бабка кинулась к нему, прижала к груди и завыла.