Дмитрий Лим – Диверсант. Том 1 (страница 21)

Тот быстро закивал и явно не понял меня. Поэтому пришлось пояснить:

— Начнёшь быстро всё заглатывать — подавишься и живот скрутит. Всё наружу пойдёт. Так что жуёшь, ждёшь секунд десять-пятнадцать и глотаешь. Понял?

Он быстро кивнул и выхватил свой кусок хлеба. Отполз на метр и, переводя взгляд с хлеба на меня, медленно поднёс еду к губам.

— Аккуратно и медленно, — повторил я.

Петя явно боролся с усилием вгрызться в еду прямо сейчас. Но, слава богу, всё-таки послушался меня.

— Гена, — я повернулся к Сидорову. Тот смотрел на сало. — Тебе картошка и хлеб. Сала — самый краешек.

— Почему это? — вскинулся он. — Я, между прочим, работал за эту еду наравне с тобой!

— Потому что, если ты сейчас сожрёшь сало, у тебя желчный пузырь так сведёт, что ты не то что Колю — себя не дотащишь. После голодовки любая жирная дрянь — это как кипяток лить на пустой желудок. Тебе силы нужны, а не корчиться от боли.

Он засопел, но взял свою долю. Картошку и хлеб запихал в рот быстро, давился, но жрал. Я оставил себе совсем немного. Кусок хлеба, одну картофелину. Сала не взял вообще. Живот сводило так, что хотелось выть, но я заставлял себя жевать сухой мякиш, запивая водой из кувшина.

Блин, где же я слышал, что нельзя жирное на голодный желудок?

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать. Сидоров, ковыряясь в своей доле, отщипнул от своего небольшого куска сала чуть ли не половину и… протянул его Пете.

«Ого-ого, — подумал я. — Это что такое? Гена не такой уж и муд…»

— На, — буркнул Гена, отворачиваясь. — Ешь. Тебе расти надо, сопляк.

Петя сглотнул и посмотрел на ефрейтора так, будто у того рога выросли.

Я лишь мысленно хмыкнул: вот же она, человеческая природа. Утром этот мужик был готов кота сварить, а сейчас делится последним с чужим пацаном. Может, не всё ещё потеряно.

Когда с едой было покончено — а покончили мы с ней быстрее, чем хотелось, — я поднялся и отряхнул колени.

— Так, — начал я. — Собираемся.

— Куда? — тут же спросила Даша.

— Я договорился с людьми на хуторе. Они дадут нам ночёвку, чтобы Коля немного пришёл в себя в тепле.

— Но… — только было начала она, явно намекая, что Коля — не ходок, но я тут же перебил девушку.

— Ещё одну ночь он в лесу тупо не переживёт. Дожидаемся темноты, чтобы немцу не попасться, и идём. Ген, — повернулся к ефрейтору. — Нам нужно с тобой соорудить носилки.

Мы с Сидоровым ушли в ольшаник, наломали жердей. Связали их ремнями, телогрейку Сидорова натянули поперёк — вот, собственно говоря, и вся конструкция. Хлипкая, ненадёжная, но другую мы бы не смогли сделать.

— Значит, так, — я обратился к своей команде. — Я и Гена тащим основную тяжесть. Петя, ты сзади — следишь, чтобы носилки не цеплялись за корни, придерживаешь, если что. Даша, держишь наше оружие, идёшь рядом с Колей, следишь за его дыханием. Если видишь, что ему совсем хреново, даёшь нам знак, чтобы мы притормозили и нашли место, где можно остановиться.

— А кот? — пискнул Петя.

— Кот в мешке. Со мной.

Переход на новое место выдался очень тяжёлым. Носилки вязли в мокрой траве, жерди гнулись, грозя переломиться пополам. Николай стиснул зубы и старался не стонать, но иногда его прорывало. Он издавал глухой, сдавленный хрип. Даша то и дело пыталась его поддержать, говоря:

— Тише, тише, Коль, потерпи. Сейчас дойдём.

А Сидоров вдруг зашептал, сбиваясь с шага:

— Стас… может, переждём? А? Мы же сейчас на открытое место выйдем… вдруг засекёт нас немец? Он нас сразу всех положит… может, ты с Петей будешь тащить, а мне винтовку?

— Молчи и тащи, — процедил я сквозь зубы.

Мы выбрались к развилке как раз в тот момент, когда над лесом появился звук. Нарастающий вой, говорящий только об одном…

— Ложись! — рявкнул я, и мы рухнули в канаву между деревьями, прямо в грязь.

Николай тут же закашлялся от резкого движения, но Даша молниеносно прижала его к себе, закрывая рот и нос тканью гимнастёрки, гася любой звук.

Когда я чуть повернул голову, увидел, что самолёты шли на бреющем — так низко, что казалось, будто они цепляют верхушки деревьев невидимыми крыльями. В темноте не было видно ни фюзеляжей, ни крестов — только этот чудовищный вой, который давил на уши и проникал под кожу.

И мы лежали — не шевелясь, сливаясь с землёй, — пока вой не начал удаляться, растворяясь в темноте.

— Всё, — я поднялся, потянув за собой носилки. — Идём дальше… но не по дороге!

Остаток пути мы крались по обочинам, через заросли и канавы. Вымотались так, что, когда показался хутор, я чуть не застонал от облегчения.

Дед Тимоха ждал нас у калитки. Когда мы втащили носилки во двор и он увидел, что именно на них лежит, старик…

Ну, по его лицу было понятно, что он не рад такой «обузе».

— Эх, хлопцы… — только и сказал он, качая головой. — Знал бы, что так всё хреново…

Но слово он сдержал.

— На сеновал, — буркнул дед, кивком указывая на сарай. — Ганна, покажи им.

Ганна пошла вперёд, рукой зазывая нас в небольшое, но высокое помещение. Мы с Сидоровым кое-как дотащили носилки. Девушка дошла до «спасительного места» за стогом сена, поддёрнула край дерюги, лежавшей на полу, и показала на доски, которые что-то закрывали в земле.

— Тут погреб, — сказала она тихо. — Если нагрянут — туда прыгайте!

Я кивнул, и мы начали перекладывать Колю на сено, стараясь действовать осторожно и не задевать его рану.

Тот, в свою очередь, открыл глаза, когда мы уже его переложили. Он долго пялился в бревенчатый потолок и вскоре закашлялся. На его повязке на груди опять проступила свежая кровь…

«Чёрт возьми», — я смотрел на это и понимал: шансов, что он выживет, всё меньше и меньше.

Вообще не факт, что ему поможет это сухое место. Умрёт в тепле, как говорится…

Я отошёл от Коли и сразу оценил обстановку. Следы волочения, пятна крови на земле, смятая солома — всё это было как красная тряпка для немцев. Не теряя ни секунды, я начал сметать сухую солому с края в кучу и расшвыривать её по полу, закрывая самые явные улики.

Только я успел засыпать первую борозду, как в дверях возник дед Тимоха. Его взгляд метался по полу, а на лице что-то заиграло.

— Они увидят, — выдохнул он, и голос его дрожал. — Они найдут, и тогда…

— Я вижу, дед, — ответил спокойным тоном. — Поэтому и делаю это сейчас. Не завтра, не утром. Сейчас.

Я кивнул на кучу соломы.

— Если хочешь помочь — бери. Если нет — отойди, не мешай.

Дед сглотнул, посмотрел на мои руки, потом на солому и, не говоря ни слова, наклонился, подхватил большой пучок и начал сыпать его рядом с моими следами, старательно пряча всё, что могло выдать наше присутствие. Но всё равно не смог промолчать, договорил то, что хотел сказать:

— Если немцы это увидят и найдут твоего краскома, — жёстко произнёс он, — расстреляют всех! И меня, и жену мою! И Ганну!

Понимая, к чему он клонит, я поспешил ответить. Спокойно, без нервов:

— Дед, как я и обещал, мы уйдём утром.

— Вы — да, — он позволил себе натянутую улыбку. — А вот он, — кивнул на Колю, — вряд ли. Но, — он отвернулся и начал сапогом сгребать «следы» на сене, — сдержи своё слово. Чтобы утром вас уже не было!

Он развернулся и ушёл. Ганна задержалась на секунду, посмотрела на Дашу, копошащуюся у носилок, потом молча принесла дерюгу, кувшин с водой, коптилку и охапку чистой соломы. Поставила всё это рядом со мной и тоже ушла, тихо закрыв за собой дверь сеновала.

Я повернулся к своим:

— Так, слушай боевую задачу. Петя…

Мальчишка тут же поднял голову и вопросительно уставился на меня.

— Петя, садись к стене и смотри в щель. Наблюдай. Если вдруг увидишь кого-то, кроме старика, девки и бабки, — тут же ко мне. Если услышишь чужие голоса, чужой язык или, например, звук мотора — сразу же буди меня. Понял⁈

— Ага…