Дмитрий Лифановский – По праву сильного (страница 35)

— Где девочка⁈ — я надавил на него ментально. На лбу Мурмана выступили капельки пота, он вцепился пальцами в столешницу, не поддаваясь моему воздействию. Воля, конечно, у него стальная. Да и не смог бы другой встать во главе буйной вольницы, каковой являлась Гильдия.

— А нет ее, — глумливо ощерился старик, — Лапа продал её эребам! И сам сбежал с ними! — выкрикнул он, седая голова нервно задергалась. — Ночью… Утром я нашёл пустую комнату… Он кинул меня, Рагнар! Меня! Я хотел сделку, а теперь я пустой.

Он резко выхватил из-под столешницы магострел, но не успел даже направить его на меня. Я просто убил его. Маленькая молния и он оседает на пол с дымящейся дыркой в голове.

— Рагнар, — услышал я голос Нечаева, — тут Кнуд.

Я обернулся. Кнуд лежал на полу, на каком-то тряпье. Нога сломана, лицо в крови, на губах при дыхании пузырится кровавая пена. Полные боли и страха глаза впились в меня:

— Рагнар, я не хотел, — зашептал он, и закашлялся, поперхнувшись кровью.

— Кто тебя так?

— Лапа. Я не хотел, чтобы он увез девочку, — трактирщик застонал и потеря сознание. Я схватил его за руку, вскрывая его разум. Воспоминания хлынули потоком: какие-то малолетние бродяги, Лапа, связанная Сольвейг, маска, черно-синий балахон, Фроди, Корень, Рябой. Я не мог поверить. Это Кнуд сдал их культистам. Он продал друга из страха перед ним. Кнуд до одури боялся Старого Ворона, боялся посмотреть ему в глаза, боялся вины за похищение девочки, за предательство их идеалов. И потому предал еще раз.

— Это ты сдал Фроди, — неверяще прошептал я, глядя в мутные глаза, — и ловушку на Сольвейг придумал ты. А он же верил тебе до последнего.

Кнуд сжал зубы, лицо исказилось, слёзы смешались с кровью.

— Лапа заставил, — обреченно просипел он, — Сказал, что Старый Ворон найдёт нас, и убьет. Я не хотел его смерти, Рагнар. Не хотел… Но ты не знаешь кто такой Фроди… Он страшный человек… И ведьма… Жрица смерти… Черная…

Я видел его страх, его ненависть к себе, но так же видел лица тех, кого он предал. И сострадания не было. Вонзившийся в горло нож прервал это бессвязное бормотание. Кнуд дёрнулся, пальцы царапнули мою руку, и он затих. Пустота сдавила грудь. Сольвейг у эребов. Лапа сбежал. Я опоздал.

Мы выбрались из конторы. Стрежень с ватагой спустились с верхних этажей. Они зачистили здание без потерь. Да и некого там было зачищать. Все близкие покинули стариков, запятнавших финал некогда достойных жизней, похищением детей, работорговлей и предательством.

— Куда теперь? — спросил Стрежень, мрачно теребя рукоять ножа.

— На базу флота, — ответил я. — «Сокол» догонит их. Молчан, мне нужны порты назначения и названия судов, вышедших из Або сегодня ночью и утром.

— Это плохая идея, Рагнар. Ты можешь спровоцировать войну. Ни Ингвар, ни Олег на это не пойдут.

— Ты их уговоришь, — я посмотрел на Молчана, — а я помогу вам с культом Эрлика. Поверь, я смогу.

Нечаев покачал головой:

— До базы сами доберетесь?

— Да. Езжай к князю. Я надеюсь на тебя.

Он снова покачал головой и, молча развернувшись, побрел к морю. Туда, где на старом пирсе армейцы оборудовали себе командный пункт. Там его ждала машина.

База флота гудела: двигатели ревели, матросы таскали ящики. Олег уже ждал меня. Лицо напряжённое, взгляд затравленный.

— Рагнар, — в голосе слышались неуверенность и тревога. — Я с тобой. Но если мы не найдем Сольвейг — эребы, в лучшем случае поднимут вой. В худшем — это война. Отец меня порвёт.

— Отцу я сделал предложение, от которого он не сможет отказаться. Но ты же знаешь — они сейчас будут полдня совещаться, а время не ждет.

Олег сжал кулаки, посмотрел на «Сокол», потом на меня:

— Демоны с тобой! — он обреченно махнул рукой, — «Сокол» готов. В конце концов, ну перестану быть наследником. Может, оно и к лучшему. Не надо будет жениться на этой франкской фифе.

— Во всем есть свои плюсы, — улыбнулся я. Но на душе все равно скребли кошки. Удастся ли догнать и найти корабль, на котором увезли Сольвейг, жива ли она?

Сольвейг сидела неподвижно, её лицо хранило ледяное спокойствие, но внутри девочки полыхал пожар.

Здесь она находилась с того самого дня, как её выкрали из трущоб. Это не было похоже на то, через что ей пришлось пройти в банде у Кракена. Тут не было сырого подземелья и ржавой клетки. Её не били, не пытали, а держали в чистой комнате с довольно удобной кроватью, застеленной чистым, пахнущим свежестью бельём. В ее распоряжении были умывальник, душ и отхожее место за плотной занавеской.

Еду приносили трижды в день — тёплый хлеб, горячее, копчёную рыбу, фрукты. Питалась она лучше, чем кормились многие в Заброшенных землях, не говоря уж о трущобах. Но Сольвейг не обманывалась. Этот комфорт был не заботой, а расчётом. Она — ценный заложник — рычаг, с помощью которого главари Гильдии хотят манипулировать ярлом Пограничья.

— Не бойся, — сказал ей Мурман, когда ее притащили сюда. — Мы не звери. Сиди смирно, и всё будет хорошо. Твой ярл сделает, как мы скажем. И ты поедешь домой, к маме.

Сольвейг тогда с улыбкой посмотрела ему в глаза, и, высокомерно, как и положено дворянке произнесла:

— Рагнар не будет разговаривать с вами. Он придёт за мной. И вы умрете.

Девочка заметила, как трактирщик вздрогнул при этих словах. Он боялся. А глава Гильдии лишь рассмеялся, отмахнувшись:

— Пусть попробует.

Сольвейг запомнила эти слова и небрежный тон.

Первые дни она искала способы сбежать. Её пальцы невольно касались тонкого ошейника — магического подавителя, который поставили похитители. Только они не знали, что наука, как обходить действие такого блокиратора — была одной из первых, буквально вбитых ей в голову Учителем.

Но охрана за дверью не спускала с неё глаз, когда она выходила умыться или взять еду. Любая попытка использовать магию вызвала бы тревогу. Сольвейг решила ждать. Она знала Рагнара. Он найдёт её. Она даже высчитала время за сколько «Сокол» долетит до Заброшенных земель и вернется обратно, плюс три-четыре дня на непредвиденные задержки. Её задача — выжить и быть готовой.

В комнате иногда появлялись Кнуд и Мурман. Кнуд — добрый, надежный и уверенный в себе трактирщик, которого она помнила как друга её матери, теперь выглядел иначе. Он виновато отводил взгляд, когда разговаривал с ней и выглядел, как побитая собака. Мурман был другим — холодным, расчетливым, с улыбкой, от которой хотелось спрятаться.

Был еще один — Лапа. Его Сольвейг боялась больше всех. Он очень походил на тех бандитов, которые издевались над ней у Кракена. Странно, до похищения, она и не вспоминала про плен у «портовых», а сейчас, после похищения, жуткие воспоминания стали возвращаться. С каждым днем все чаще и чаще. Сольвейг спасалась от ужасов прошлого, повторяя про себя пройденные с Учителем уроки.

В день, когда, по её расчётам, Рагнар должен был появиться, началась суета. Громкие голоса, топот, ругань. Сольвейг прижалась ухом к двери, надеясь услышать знакомый боевой клич Рагнара. Но вместо этого дверь распахнулась, девочка от неожиданности едва не вывалилась в коридор, и в комнату ворвался Лапа. За ним стояли двое его людей, а на полу корчился избитый, окровавленный Кнуд

— Собирайся, девка, — рявкнул Лапа. — Пора сваливать.

— Куда? — Сольвейг отступила к стене, её пальцы сжались в кулаки. — Мурман знает?

— Мурману не до тебя, — Лапа сплюнул сквозь зубы и глумливо усмехнулся, — он занят. А я ухожу. Ты — мой билет в Эребский союз.

Сольвейг поняла, что дело плохо. Она бросила взгляд на Кнуда, который пытался что-то прохрипеть, но один из бандитов пнул его в рёбра, заставив замолчать. Тут же Лапа и второй бандит бросились на нее, накинув на голову мешок. Ошейник-подавитель сковывал магию, и сейчас Сольвейг не могла ему сопротивляться. Для этого нужны покой и предельная концентрация.

Ну почему она не сделала попытку бежать раньше⁈ Боялась⁈ Да — боялась! Боялась, что вместо уютной комнаты ее опять посадят в клетку и будут издеваться. А теперь… А что будет теперь — Сольвейг не знала. Но догадывалась, что ничего хорошего ее не ждет.

В порту девочку передали эребскому капитану — жилистому мужчине с татуировкой змеи на шее и глазами как у рыбы. Лапа получил своё — деньги и место на корабле. Сольвейг же грубо закинули в трюм, где уже находились одиннадцать детей возрастом от двенадцати до шестнадцати лет. Их лица были серыми от страха, а глаза большинства пустыми, как у загнанных в клетку, сломленных жестоким укротителем зверей. Они сидели, прижавшись друг к другу, в тесном отсеке, провонявшем парашей, стоящей тут же в углу у двери. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то смотрел в пол, смирившись. Обречённость висела в воздухе, густая и тяжёлая, как морской туман.

К ней первым подошел худой, но жилистый парнишка лет пятнадцати с острыми скулами и горящими злобой глазами, обитателя трущоб:

— Слушай сюда. Меня зовут Глеб, — прошипел он, буравя ее взглядом. — Я тут главный. Хочу — ты живёшь, хочу — сдохнешь. Еду делим поровну, но я беру первым. И не трынди, а то пожалеешь.

Дети съёжились, потупив взгляды. Но Сольвейг лишь прищурилась. Сама вышедшая из трущоб, она знала — такое терпеть нельзя. Иначе этот Глеб превратит ее жизнь в ад.

— А с чего это ты главный? — спросила она, глядя исподлобья прямо ему в глаза. — Потому что громче всех орёшь? Или потому что уже продался этим псам?