Дмитрий Лекух – Вещи мертвого человека (страница 6)
У опера со смешной фамилией Мышалов было лицо смертельно усталого человека. Землистый цвет, круги под глазами.
Все как положено.
Как в хорошем кино.
– Здравствуйте, – говорю.
– Здравствуйте, – отвечает. – Я – Игорь Мышалов, капитан из убойного отдела. Вот, веду первичку…
– Понятно, – говорю. – Ну а кто я, вы и так знаете. Сами вызывали…
Кивает.
– Глеб Борисович, – спрашивает, – у меня к вам сразу вопрос: почему вы решили, что самоубийство Платова исключается?
Жму плечами.
А хороший, сука, вопрос.
– Стасик, – отвечаю, – слишком для этого жизнь любил. И себя в этой жизни. И никогда не принимал необратимых решений…
Мышалов устало щурится.
– Похоже, – кивает, – вы правы. Самоубийство – всего лишь имитация. Кто-то его хорошо напоил и пустил пулю в висок. А потом пальчики на рукоятке вытер и в руку ствол вложил. Экспертиза, конечно, даст точное заключение, но я и так вижу. Опыт. Пороховые газы хотя бы… Они не так ложатся, когда человек сам стреляется. У него враги были?
Я хмыкнул. Потом вздохнул.
– Курить, – спрашиваю, – можно?
– Да сколько угодно, – машет рукой. – Тут уже всем все равно. Так были враги-то?
Качаю головой.
Потом тру шею, что-то затекать начала. А ведь совсем молодой так-то мужик. Дед мне этим вечно в морду тычет: не по возрасту, мол, пессимистичен. И вообще себя здорово запустил.
Может, оно и так.
– Разумеется, – говорю, – были. Покажите мне человека, у которого нет врагов, и я скажу, что он жизнь напрасно прожил. Но вот таких, чтоб на тот свет отправить – не уверен. Медийка – бизнес интеллигентный…
– Ага, – вздыхает, – только шлепают вас больно часто…
Я только головой помотал.
Нет.
Я все, конечно, понимаю…
– Поверьте мне, капитан, – говорю. – Я на этом рынке почти десять лет проработал, пока в медиа окончательно не вернулся. Тут все просто: кто на что учился, простите. Нормальные деньги, но, увы, не мое. Так вот: ни у одного из так называемых «громких» убийств в рекламном мире не было производственных оснований. Ну, за исключением «наружников», разумеется. В смысле тех, кто рекламными щитами владеет. И продакшена. Но мы их как-то к своему цеху не особо и относим…
– А Гольдман? – спрашивает, напоминая давний громкий взрыв в центре Москвы. – Знатная история была…
– Господи, капитан, не надо пробивать меня на гнилые базары. Кто убил Борю Гольдмана, знают, наверное, все. Даже те, кто, как я, не удостоился по молодости знать Борю лично. Все знают, кроме полиции. Да и та наверняка знает, только говорить не хочет. Так что давайте лучше о Стасике.
– Давайте, – соглашается. – Вы его опознать сможете?
Киваю.
– Конечно, смогу, – отвечаю. – Мы же с ним столько лет приятельствовали. Да и работали когда-то вместе…
– А что расстались? – интересуется.
– Расстаются с женщинами. А со Станиславом мы просто работали, пока обоим было выгодно. А потом он решил, что вырос.
Капитан поджимает губы.
– И правда вырос? – спрашивает.
Жму плечами.
Вздыхаю.
– А бес его знает, – отвечаю. – Я в его дела не лез. А он не отчитывался. Но, судя по всему, – не бедствовал…
– Понятно, – говорит. – Ну что ж, тогда – на опознание? Трупов не боитесь?
– Да что их бояться, – усмехаюсь. – Бояться живых надо…
Капитан несколько удивленно выгибает левую бровь домиком.
– Мудрая мысль, – хмыкает. – И где ж таким учат?
– А недалеко, – говорю. – В одной когда-то советской, а сейчас вполне демократической и почти независимой кавказской республике. Аж два раза. Первую кампанию с «калашом», в миротворцах. Вторую с «Бетакамом», через Рокский тоннель. Это такая не используемая сейчас тяжеленная телевизионная камера…
– Вот как? – удивляется. – Я тоже там служил…
Я хмыкнул.
Он подмигнул в ответ.
Пожали друг другу руки, перекинулись еще парой ничего не значащих фраз, он пригласил понятых, и мы прошли в комнату.
Стас лежал на полу.
Половины лица просто не было…
Блин, какая же все-таки хрупкая и ненадежная вещь – человек. Кто сильней: здоровенный, атлетически сложенный парень весом под сто кило и без единой капли жира под гладкой упругой кожей – или маленькая железяка весом всего-то в несколько граммов?
Вопрос, что называется, риторический.
– Он это, – говорю. – Разумеется. Даже сомнений никаких нет. Стас. Если хотите убедиться – у него на плече тату, наколка в смысле, японские иероглифы. Что они обозначают – не обессудьте, – не знаю…
Кивает, сдергивает рубашку с плеча.
Вон они, родимые.
– Глеб Борисович, – спрашивает официальным тоном, – скажите, вы у него здесь часто бывали?
Гляжу – оператор их, полицейский, – на камеру нас снимает.
Понятное дело: опознание, официальная процедура.
И протоколы писать, наверное, больше не надо.
Прогресс.
Отрицательно мотаю головой.
– Очень, – говорю, – редко. Пару раз с Ниной забегали чаю попить. В наших кругах не принято в гости друг к другу ходить. Как правило, все на нейтральной территории встречаются: в барах, ресторанах…
– Понятно, – говорит. – А Нина – это жена?
– Жена, – киваю.
– Она с ним тоже общалась?
– Да постольку поскольку, – говорю. – По касательной, что называется. Она эту часть моей компании вообще не очень-то жаловала…
– Извините, – говорит, – за не совсем корректный вопрос: а у них ничего не могло между собой быть?