Дмитрий Лазарев – Хозяин Топи (страница 29)

– Мы все равно вывалимся обратно на Каменную реку, где нас прикончат «заморы», – едва слышно закончил я его фразу. – За-ши-бись!

Как же больно умирать! Эдуард Прохоренков, вновь возвращаясь к жизни, подумал, что ему бы и одного раза хватило, но враг, добравшийся до него даже здесь, не был склонен к жалости и заставлял его проходить через это снова и снова. В разных вариациях. И каждый раз Эдуард приходил в себя у окна на кухне своей питерской квартиры в ту самую ночь катастрофы. Приходил, чтобы попытаться по-другому переиграть эти жуткие события и вырваться из смертельной петли, но каждый раз терпел неудачу. А ведь кто-то другой тоже переиграл ту страшную питерскую ночь по-своему. В реальном мире все закончилось иначе… вроде.

Разум Эдуарда мутился, память словно тонула в тумане, приходилось предпринимать отчаянные усилия, чтобы сохранить четкость восприятия и здравый рассудок под яростным пси-натиском врага. Безликого и могучего врага. Врага, не знающего жалости, но при этом и не испытывающего к Эдуарду ненависти. Порой Прохоренкову казалось, что он сражается с искусственным разумом – настолько безэмоционален и ментально непробиваем был его противник. А каждая смерть и каждое возрождение подтачивали силы Эдуарда, ломали его рассудок, и память с каждым разом делалась все хуже. Враг стирал его. Стирал как личность, как мыслящее существо. И то, что Эдуард еще не прекратил свое существование, было чудом… и чем-то еще, выходящим за пределы разума, ментальной Силы и прочих категорий, поддающихся логическому осмыслению.

Порой Прохоренков ловил себя на мысли, что не выдержал бы, давно уже сдался, если бы речь шла только о нем. Потому что, если всерьез подумать, так ли он хотел жить? Много ли было в его жизни того, за что стоило бы цепляться? Многие ли будут горевать, если его не станет? Именно горевать, а не расстраиваться как о потере ценного сотрудника. И честным ответом на все эти вопросы было: «Нет». У него не осталось близких людей, только коллеги и сотрудники. Его любовницей, сестрой и женой была работа, с которой Эдуард проводил практически все свое время с тех пор как… как это случилось в Питере. Было что-то еще, да, появилось вроде совсем недавно, но Эдуард запрещал себе думать об этом. Просто потому, что для него эта область была кармически недоступна, и… этому человеку, этой женщине было с ним не по пути, ибо он проклят.

Смешно звучит из уст человека рационального, человека науки. Эдуард Прохоренков, заместитель главы научного сектора уральского отделения АПБР, в проклятия не верил, но его самого словно преследовал злой рок: умирали все, к кому он имел неосторожность привязаться и, что самое страшное, кто имел неосторожность привязаться к нему. Эта экспедиция в Таганайскую Зону – самое яркое тому подтверждение.

Но именно из-за них Эдуард и не может сдаться. Из-за тех, кто остался там… Да, это воспоминание отчаянно барахталось, пытаясь не утонуть в наползающем тумане забвения… Там, в пространственной аномалии, которую он создал, пытаясь спасти себя и своих спутников. И которая сейчас разрушается по мере того, как его сознание поддается под натиском врага. Они там зависят от него, и он не может позволить себе выбросить белый флаг только из-за них. Не сейчас, не сегодня.

– Эдик!

Ее голос. От него у Прохоренкова холодело в груди. Странное дело, должно было теплеть. Когда-то так и было. Но не сейчас.

– Эдик, иди сюда, скорее!

Она там, в комнате с его родителями. Настя… вернее, чудовище, натянувшее ее обличье. Чудовище, которое должно умереть, чтобы жили другие. Нож… большой кухонный нож, он в верхнем ящике. Нужно взять его и… И что, Эдуард? Сколько раз ты уже пытался ее убить? Сколько раз вместо этого умирал сам, сдавая пядь за пядью территорию жизни для твоих спутников? Будешь продолжать? И до каких пор? Пока не останется ничего? Не останется тебя?

Но без ножа у него нет шансов. Совсем. Впрочем, их и с ножом не много. Там, в настоящей истории, ему помог момент внезапности, но здесь его не будет. Враг знает, что он хочет сделать, и не позволит ему. Она не позволит. Пьющая жизнь. Та, что была ему дороже всех на свете и чье имя он теперь не может произнести без содрогания… Пальцы Эдуарда сомкнулись на рукояти ножа. Просто автоматически. Словно он чувствовал себя беспомощным, неполноценным без оружия. Страх. Страх умереть. Да, это боль и муки, но это страх тела, а здесь он…

– Эдик, ты где?

– Иду, – хрипло вырвалось у него. – Иду, Настя!

…здесь он – сознание, которому тоже можно причинить боль, конечно, но ее можно выдержать, а смерть… очередная его смерть приблизит еще на шаг гибель тех, за кого он в ответе, и той, кто…

– Эдик!

Пальцы сжали рукоять ножа. Сильно, до побеления костяшек. Эдуард бросил взгляд в окно. Туман, мечущиеся тени, крики, сирены… Все как всегда. Как и в те предыдущие разы, когда энергетическая хватка Измененной вытягивала из него жизнь, и он умирал… Так, да не совсем. Что-то изменилось там, за окном. Эдуард не видел этого, но чувствовал. Что-то взбаламутило город на улице. Сильнее, чем обычно. Циклический, многократно повторяющийся кошмар агонии умирающего Питера в этот раз воспринимался немного иначе, словно… словно в этом заезженном до предела, вызубренном наизусть спектакле внезапно появился новый, не запланированный автором персонаж. Кто? Эдуард догадывался… Впрочем, нет, секундой позже он уже со всей очевидностью понял, кто это. И вздрогнул. Как?! Как она смогла?!

Он шагнул к окну, без всякой пользы вглядываясь в туман внизу, в котором, возможно, среди мечущихся теней была и…

– Ты что, меня не слышишь? – холодный голос раздался уже гораздо ближе, из двери кухни.

Эдуард обернулся. Она была там. Настя. Смотрела на него своими невероятными зелеными глазами. Холодными, словно замороженными, на почти неподвижном лице.

– Твои родители, Эдик… С ними… кажется, плохо.

– Не кажется… – голос хрипел, и Прохоренкову мучительно хотелось откашляться, хотя он и понимал, что это глупо: он ведь чистое сознание. – Ты точно знаешь: ты ведь это сделала.

– Сделала что?

Она даже не попыталась изобразить удивление, испуг, возмущение. Плохая актриса, отбывавшая номер в насмерть надоевшем спектакле для одного-единственного зрителя – для него. Настя, его невеста, Измененная, пьющая жизнь и… кто-то еще. В ней был еще один слой. Не там, в настоящем Питере, не девять лет назад, тогда все было проще, а сейчас, здесь, в отдельно взятом куске ментального пространства… В ней воплотилось что-то еще, могущественное и бездушное, как… аномалия-убийца. Охотница.

– Ты их убила. – Губы Эдуарда скривились, пытаясь изобразить усмешку, но он подозревал, что получилась судорожная гримаса. – Моих родителей. А теперь пришла за мной. Так вот он я.

«Настя» взглянула на него, прищурившись.

– Что у тебя за спиной в руке? Нож?

– Как ты догадалась? – Искаженная усмешка словно приклеилась к его лицу, и он нарочито медленно вывел руку с ножом из-за спины.

Легкое поднятие брови – вот и все ее эмоции в ответ.

– Ты собирался убить меня?

– Побольше праведного гнева, пожалуйста. А то я не верю.

Она пожала плечами:

– Зачем?

– Верно, незачем. И это тоже.

Эдуард разжал пальцы, и нож с глухим стуком упал на ПВХ-плитки кухонного пола. Кажется, ему удалось ее удивить: не на лице, но в глазах мелькнула тень эмоций.

– Мы ведь оба знаем, что оружие бесполезно, верно? – произнес Прохоренков.

– Ты о чем?

– Ты не человек, не Измененная и вообще не живое существо. Ты порождение Зоны, аномалия-убийца, разумная, да, но даже не первая в своем роде и не уникальная. Искусственный разум, инструмент Обломка – вот кто ты.

– Эдик, что ты несешь?

– Тебе больше не затуманить мне разум. Я справлюсь с твоими наваждениями.

Эдуард понимал, что все это пустые слова – сила не на его стороне, но продолжал говорить, тянуть время, отвлекать на себя внимание Охотницы, почему-то вдруг решившей принять облик Насти. Не дать ей почувствовать приближение Алины и обрушить на нее всю свою мощь. Только не сейчас, когда перед ним впервые забрезжила надежда. Но если они с Алиной проиграют этот раунд, все будет кончено. У них только одна попытка. Эдуард говорил и собирал ментальные силы, чтобы преобразовать реальность вокруг себя, хотя и понимал, что Охотница проникла достаточно глубоко в его сознание, чтобы и здесь лишить его преимущества.

Между тем «Настя» усмехнулась.

– А зачем, Эдик? Зачем сопротивляться мне? Ты все равно уже проиграл, только пока не понял этого. Сдайся – и все закончится быстро. А иначе… Я могу быть очень жестокой, Эдик. Ты думаешь, что до сих пор страдал? О нет, это была лишь прелюдия. Когда я возьмусь за тебя всерьез…

– Ты блефуешь, – хрипло проговорил он.

– Хочешь проверить? – Ее улыбка стала шире. – Я могу тебе это устроить. Прямо сейчас. Последний шанс, Эдик. Впусти меня за барьер, или…

В повисшей паузе явственно чувствовалась невысказанная угроза. Охотница предоставила ему самому додумать оставшееся и испугаться? Или отвлеклась, что-то почувствовала? Только не второе! В голове Эдуарда созрел план. Безумный, отчаянный, но только такой и мог сработать. И только сейчас, когда их здесь двое, а эта тварь одна. Безмерно крутая, практически неодолимая, но настолько же и самоуверенная. На этом можно и нужно сыграть, и теперь Эдуард знал как. Но сейчас ее нужно отвлечь, потому что Алина близко. И это будет… очень больно.