Дмитрий Краус – Казнь богов (страница 3)
– Тарс, – представился он коротко. – И я… чувствую то же.
Они стояли друг напротив друга. На залитом кровью, сером хребте. Среди шести тел. Между которыми была лишь пропасть непонимания.
Но в этот момент, сквозь гул в ушах и боль утраты, они оба ощутили то, что было сильнее любых слов.
Связь.
Невидимая. Но неразрывная нить. Пульсирующая между рунами на его коже и трещинами на его броне.
Арин опустил меч. Тарс расслабил сжатые было кулаки.
Солнце не село. Оно просто перестало светить.
Серые сумерки сгустились, превращаясь в ночь без звезд.
Они не договаривались. Не было слов «давай» или «помоги».
Арин просто подошел к телу Гарда. Поднял его. Тяжелого. Застывшего.
Тарс молча, подошел к Слиму. Поднял светлого.
Это не было сотрудничеством. Это было восстановление порядка.
Хаос требовал, чтобы тела лежали в крови. Закон требовал, чтобы они были укрыты.
Они копали землю голыми руками.
Руны Арина жгли пальцы. Броня Тарса скрежетала при каждом движении.
Ямы были неглубокими. Каменистыми. Но достаточными.
Они уложили шестерых в ряд.
Гард – в центре. Лира и Слим – по бокам. Остальные – рядом.
Арин снял свой плащ. Накрыл им кузнеца.
Когда последняя горсть земли упала на могилы, они сели рядом.
Не вместе. Но и не далеко.
На границе досягаемости ударов.
Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Не давящей. А ожидающей.
Арин смотрел на свежие холмики.
– Они были частью чего-то, – тихо сказал он. – Я не помню чего. Но чувствую… будто отрезали кусок мира.
– Мир и так мертв, – ответил Тарс. Голос звучал глухо из-под шлема, который он так и не снял. – Баланс нарушен. Мы – осколки.
– Осколки могут порезать, – Арин сжал колено. Руны под тканью вспыхнули тускло. – Или сложиться в картину.
– Для картины нужен художник, – парировал Тарс. – А здесь только палачи.
Они замолчали.
Ветер не дул. Птицы не пели.
Мир замер в ожидании приговора.
И вдруг – звук.
Короткий. Шуршащий.
Сверху.
Оба вздрогнули. Меч Арина был рядом. Рука потянулась к рукояти.
Но угрозы не было.
С серого, мертвого неба, где не должно было жить ничего, падало тело.
Оно кувыркалось в воздухе. Беспомощное. Как сухой лист.
Упало прямо между ними. На свежую землю могил.
Птица.
Ворон? Нет. Слишком мал. Голубь? Слишком темный.
Перья были серыми. Как пепел. Как небо. Как их руны.
Она не дышала. Она была мертва уже давно. Застывшая в полете, она просто долетела до точки назначения и упала.
Арин наклонился.
К лапе птицы был привязан тонкий кожаный ремешок. А на нем – свернутый кусочек пергамента.
Не белого. Не черного.
Серого.
Арин развернул его. Бумага была теплой. Будто ее держали в руках секунду назад.
На пергаменте не было слов. Не было подписи.
Только буква.
Одна единственная буква, выведенная чернилами, которые местами выцвели, местами растеклись, словно писавший боролся с собственной рукой.
«А».
И от нее тянулась неровная, дрожащая линия. Вверх. В сторону.
Словно слово должно было продолжиться, но рука не смогла закончить. Словно мысль оборвалась на полпути, поглощенная чем-то большим.
Не имя. Не приказ.
Намек.
Арин поднял глаза на Тарса.
– Ты знаешь что это?
Тарс молчал долго. Броня на его груди тихо гудела. Он склонил голову, словно обращаясь к внутренним архивам, к летописям Закона, хранящимся в памяти брони.
– Нет, – наконец произнес он. Голос звучал глухо. – В моих воспоминаниях нет ничего.
– Тогда кто? – Арин сжал пергамент.
– Не знаю, – ответил Тарс. – Но линия… Она указывает направление.
Они оба посмотрели туда, куда тянулся неровный штрих от буквы «А».
На север.
Там, где серое небо сгущалось в непроглядную тьму. Там, где горизонт исчезал, словно мир обрывался краем стола.