Дмитрий Котов – Навести мосты (страница 7)
Свет солнца на лице. Когда это было в последний раз? Веселый заразительный смех Берн и других ребят после очередной удачно завершенной миссии. Терпкий вкус настоящего кофе. Спокойный голос Элен, докладывающий о состоянии экипажа. Даже хитрая ухмылка Ойгена! Всё это было чудом. Каждое мгновение. Каждое дыхание. Каждая возможность что-то чувствовать, думать, быть. Он осознал это с такой болезненной остротой, что сердце сжалось сильнее, чем от удара. Эта ценность была всегда рядом. Он был ею наполнен. И он… прожигал её. Гнал вперед, к целям, к опасностям, к будущему, которое теперь уплывало от него.
Эта ясность, как вспышка сверхновой, озарила его изнутри. И тут же начала уходить. Как песок сквозь пальцы. Как вода в бездонную воронку. Он почувствовал волну, уносящую и его, и весь этот мир. И тихо осел на пол…
Глава пятая
«Подключаю резерв!» – Болтун вырвал кабель из своего нейроинтерфейса28, вставив его в консоль. Послышался треск, ослепительная вспышка, и экран погас.
Тишина.
Потом интерфейс мигнул зелёным – произошла перезагрузка и возврат к исходным настройкам.
Болтун облегченно выдохнул: «Йессс! Мы
На главном экране застыла последняя неповрежденная запись доктора Вейс, медика станции: «Если найдёте это… знайте: это не мы… это не наши эксперименты… Это вмешательство извне…».
Болтун, взъерошив свои чёрные волосы радостно воскликнул: «Командир, мы победили! Командир… Командир? Ты чего, командир? Командир ранен! База, база, нужна помощь – у нас "триста"29…»
Удар плазменной волны был физически сокрушающим. Ребра треснули, легкие спазмировались от нехватки кислорода и ожога, сердце остановилось от шока и травмы. Сознание Като рухнуло в черную, беззвучную пустоту. Это была не просто потеря сознания, а преддверие небытия. Его тело лежало в искореженном коридоре, обожженное, залитое токсичной пеной тушения, рядом шипела и плавилась броня разорванного трубопровода.
И в этот момент, в этой абсолютной тьме и тишине смерти, что-то изменилось. Не появился свет, не раздался звук. Нет. Возникло ОЩУЩЕНИЕ. Словно сама ткань пустоты вокруг его угасающего «я» натянулась и задрожала. Как струна, тронутая незримой рукой.
Затем появилось БИЕНИЕ. Не звук, а вибрация. Как будто вибрация самой реальности. Глубокая, мощная, ритмичная. Она исходила и извне, и из самого центра его существа, и одновременно откуда-то из немыслимо дальнего и невероятно близкого. То там, то здесь, биение в движении. Это был ритм Столпа. Не звуковые волны, а колебания бранового барьера, фундаментальные частоты пространства-времени, которые Столп генерировал и с которыми он резонировал.
Вибрация нарастала. Ее влияние чувствовалось, и это не было ни теплом, ни светом, ни каким-то другим излучением в привычном смысле. Это было упорядочивание хаоса. Като находился между бытием и небытием, привычные чувства уже почти покинули его, но он чувствовал, как его тело как будто начало жить своей жизнью. Микроскопические разрывы в его тканях, клетках, ДНК, вызванные травмой и умиранием, начали сдвигаться, сшиваться, соединяться.
Не энергией, не излучением, а самим состоянием реальности пространство вокруг его молекул, внутри его клеток стабилизировалось. Энтропия30, неумолимо тянувшая его к распаду, временно отступила под натиском внешнего волевого импульса. Как если бы локальный участок реальности вокруг Като насильно пытались вернуть в состояние «до взрыва», но только для его биологической оболочки.
Тело Като слабо мерцало не светом, а искривлением света вокруг себя – примерно это выглядело как видимо смещающийся и плавающий воздух над раскаленным асфальтом. И вокруг него на какие-то мгновения возникали странные, геометрически безупречные фрактальные31 узоры из то ли конденсата, то ли тумана, повторявшиеся паттерны32 бранового резонанса.
Первым вернулось ДЫХАНИЕ. Не плавный вдох, а мучительный стон. Обожженные легкие наполнились воздухом. Боль была адской, но это была боль ЖИЗНИ.
Следом – сердцебиение. Не ровный стук, а хаотичные, бешеные удары, как будто мотор запускали рывками. Каждый удар отдавался огнем в сломанной груди.
Сознание вернулось волной оглушающего шума: шипение плазмы, треск остывающего металла, вой аварийных сирен где-то вдалеке, собственный хриплый кашель. И сквозь весь этот хаос – неизгладимое, жгучее чувство ПРИСУТСТВИЯ. Оно висело в воздухе, тяжелое и древнее, как само гравитационное поле планеты. Это был отголосок внешней воли, Воли Столпа, только что вмешавшейся, чтобы удержать его здесь.
Он был жив, но сильно и страшно изувечен. Ожоги, переломы, внутренние повреждения. Спасение Столпа не исцелило его – оно остановило мгновение его смерти, лишь дало шанс выжить достаточно долго, чтобы получить помощь. Это был биологический стазис33, навязанный извне.
В сознании отпечатался его РИТМ. Тот самый. Даже не ритм – Пульс. Он чувствовал его теперь физически, как второе сердцебиение где-то в глубине грудной клетки. Появилась смутная, но неистребимая тяга – не к месту, а к источнику этого ритма, к центру притяжения который находился в самом Столпе. И глубинный СТРАХ, смешанный с благоговением – страх перед силой, которая может так грубо переписать правила жизни и смерти, и благодарность за избавление.
Подсознательно Като почувствовал, что его жизнь теперь искусственно продлена и чем-то обязана этому гигантскому артефакту. Как будто между ними установилась и укрепилась незримая нить.
Это спасение – не конец испытаний Като, а скорее начало нового, еще более опасного этапа его пути, где его связь со Столпом может стать как его величайшей силой, так и величайшей уязвимостью.
Като срочно доставили на корабль. Операцию проводила Элен. Это была не просто хирургия – это была борьба со смертью. Операция длилась несколько часов, на грани возможного, на грани…
В моменты полузабытья, под действием сильнейших анестетиков и боли, смутно, как бы сквозь тусклое стекло, иногда совсем расплывчато, он видел ее лицо: сосредоточенные глаза над маской, иногда руки, движущиеся с хирургической точностью и, в то же время, с невероятной нежностью, когда она обрабатывала самые опасные участки его ран. Он слышал ее голос – не доклад, не рапорт, а шепот ободрения, адресованный только ему: «Держись, командир. Еще немного. Я тебя не отпущу».
В этот момент он уже не чувствовал себя командиром по отношению к ней – барьер «командир-подчиненный» был безвозвратно разрушен. Он увидел не просто медика, а женщину, которая борется за его жизнь с фанатичной преданностью. Его накрыла горячая волна благодарности и признательности, где-то уже переходящей в эмоциональную привязанность.
Для Элен это тоже была не просто какая-то очередная операция. Это борьба за жизнь человека, который для нее уже был не только командир, не просто командир. Вид его страданий, его абсолютное доверие к ней – он беспрекословно выполнял ее требования даже в полубреду – сломало ее профессиональную дистанцию. Она осознавала страх потерять его не как члена экипажа, а как уже не чужого ей человека.
После успешной операции, когда кризис миновал, она сидела у его постели в пустом медблоке, дрожащими руками держала стакан и пила воду, и тогда она поняла, что пересекла какую-то незримую грань и сделала все за этой гранью возможного, а ее руку направлял кто-то более опытный.
Глава шестая
При дальнейшем беглом внешнем осмотре станции нашли не полностью сохранившийся дневник одного из специалистов экспедиции – биоинженера Юки Кан мультипас34 № 12621318, 26 лет от роду. С него и началось расследование гибели экспедиции. Прекрасная женская черта – записывать всё подряд – этому очень поспособствовала. События, описанные в этом дневнике, происходили более тридцати лет назад.
И Элен, пока состояние Като было стабилизировано, сидя у его биокапсулы, внимательно изучала повреждённый дневник. В журнале станции была фотография автора дневника. И Элен, читая дневник, представила себе образ этой хрупкой девушки: на худенькой, изящной шее покоилась аккуратная головка с короткими, чёрными как вороново крыло, волосами, которые обрамляли её лицо, придавая ему особую нежность. Её миндалевидные глаза притягивали своей необычной зелёной глубиной. В них мерцали оттенки задумчивости и лёгкой загадки; на фотографии это выглядело, будто она знала больше, чем хотела сказать. Её черты были утончёнными – маленький нос, плавные изгибы губ, в которых скрывалась невидимая улыбка как намёк на скрытую теплоту.
Записи в дневнике шли почти в хронологическом порядке. Периодически они прерывались комментариями, больше похожими на лирические отступления, которые писала, видимо, сама Юка. И местами эта дневниковая история прерывалась воспоминаниями из её детской жизни на Земле, этакими
Описание самой катастрофы было датировано 2101 годом, а интересующие нас события в дневнике начинались с записей от 2 января.