Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 3)

Я закуриваю. Кладбище заканчивается. Дорога прорезает пейзаж из гнилых досок, мусорных куч и высоких сорняков. «Бабаргонанд, — говорит в наушнике мальчик. — Чтобы оживить мертвецов, мне нужен бабаргонанд». Девочка не спрашивает, что такое бабаргонанд, и я остаюсь в неведении. Хотя догадаться нетрудно — у всех вымышленных магических вещей сложные названия.

«(Мальчик) Вчера бабушка позвала нас красить яйца. Она взяла белые яйца у санитарки, потому что у курочек бабушки яйца желтые, а белые лучше красятся. Мы с Викой взяли по несколько юбочек и надевали на яйца, клали на дырявую ложку, а потом в кипяток. Мы долго ждали, когда закипит вода, потому что бабушка налила холодную. А еще мы наклеивали наклейки разные: кресты, ангелочков. (Девочка) А у меня в классе был мальчик, он в интернете играл в какую-то игру. Заходишь на сайт, сидят там кураторы, они дают разные задания, иди туда, найди то. Говорят, что в конце будет приз. Если откажешься в середине игры, угрожают, что убьют родителей. Мальчику сказали идти к озеру и войти в воду там, где черные камыши. В черных камышах никто не ловит рыбу. На пляже были люди, они увидели, что мальчик вошел в воду и исчез».

Я останавливаю запись, чтобы позвонить Майе. Прошло всего минут пятнадцать, как мы расстались, но мне почему-то хочется услышать ее голос — спросить, как дела, пожелать Уле сладких дневных снов. Экран телефона показывает нулевую шкалу.

«(Девочка) Проходим мимо старого забора, вместо калитки стоит дверь, маленькая ручка… тряпки летают, ладно, шучу… Стас, давай сюда. Тут должен быть проход, так было написано… надо где… так быстрей к гаражам выйдем. Держи, говори, что видишь. (Мальчик) Вика, не надо, не надо! Я точно туда влезу? Влез! Мы как шпионы! Тут забор из веточек, высокий, два забора с разных сторон, тесно… ай, поцарапался… ерунда, не больно. Я вижу дорогу, кто-то пробежал… Вот, выбрались на другую улицу. На заборе резиновый сапог. Фу, гусеница!»

Я ищу глазами место, куда свернули мальчик с девочкой. Нахожу. Плетень из темных прутиков, коридор между двумя заброшенными участками. А я пролезу? Шпионом себя не чувствую — чувствую глупым взрослым, который вместо того, чтобы укладывать дочь, шляется по улочкам своего детства.

И не узнает многие из них.

«(Девочка) Вот баки, куда выкидывают мусор. Сараи, там был огромный пожар, а теперь разводят котов, гусей, баранов… Однажды за нами погнался козел с рогами, было очень страшно. За баками есть огромная яма, а в ней лужа. Она никогда не высыхает. (Мальчик) Летит самолет, прямо над моей головой. На горизонте вижу воду, озеро. (Девочка) Визжа. Озеро Визжа. (Мальчик) Мусора много. Сюда люди привозят старые вещи, бросают у баков. Там стоит дом, который до сих пор не достроен. Он уже давно строится, еще когда не было Пасхи. За мной какая-то женщина гонится… (Смех.) Это Вика! (Девочка) Подошли к луже, смотрим, тут купаются гуси. Главное — не упасть».

Я стою на краю лужи, которая никогда не высыхает. Я бросаю в нее сигарету, и она шипит. Вода слишком грязная, чтобы увидеть свое отражение.

«(Мальчик) Тут какой-то странный пенопласт плавает, на лицо похож. Я говорю правду, а может, и не правду. Вы никогда не узнаете. Тут какое-то объявление. Сейчас Вика прочитает… (Девочка) В связи с истечением отведенного срока для окончательного освобождения самовольно возведенных капитальных деревянных построек, алтарей и жертвенных плит, расположенных по улице Красной в поселке Мохабин, силами КУМПП… (Мальчик) Тут очень много куриц, и они клюют стекло. Спят два кота, они очень жирные, и они хотят нас съесть. Убегай, глупый кот! А-а!.. Я напугал кота. О, маленький барашек! Такой смешной. Он тоже ест стекло. Тут два гуся. Белый гусь, наверное, мужчина, а женщина — темная. Тут какое-то гнездо на дереве… Вика, посмотри. (Девочка) Это больное дерево, опухоль. (Мальчик) Небо темнеет. Я сам даже начал темнеть».

И правда темнеет… Это какой-то выверт Вселенной, затмение? Сумерки опускаются так стремительно, что хочется закричать, чтобы их спугнуть. Мое внимание привлекает какая-то странная фигура — у сарая с ввалившейся внутрь крышей. Вспыхивают фонари, далеко, они помаргивают, и в этом дрожащем свете кажется, что фигура поворачивается. Я уверен, что все дело в свете. Я иду к фигуре только потому, что она на моем пути — я должен выйти на дорогу, должен спешить домой. Я что-то слышал о затмении, но разве оно сегодня?

Под ногами хрустит стекло. Теперь я вижу, что фигура привалилась лбом к сараю. Какой-то местный алкаш. Ждет, когда отпустит. Или попросту спит.

— Эй, с вами все в порядке?

Не дожидаясь — да и не рассчитывая на ответ, — достаю телефон и включаю фонарик… и едва сдерживаю крик.

Фигура стоит ко мне лицом. Непропорционально большие рот и глаза, раздувшиеся и застывшие ноздри. Лицо гладкое, оно отражает свет. Как стекло.

Я чувствую, что могу и не справиться с накатившим страхом — он доконает меня, и тогда я побегу. Каково на ощупь это лицо? От этой мысли на моем затылке шевелятся волосы; волосы стеклянной скульптуры похожи на прозрачную проволоку.

Я увожу в сторону луч фонарика и проскакиваю мимо.

— Как ты сюда попал? — спрашивает кто-то в спину… не скульптура… скульптуры ведь не могут говорить? — Зачем ты принес свет? Что тебе нужно?

— Бабаргонанд, — отвечаю, стискивая зубы, — мне нужен бабаргонанд.

Улица хорошо освещена. Я закрываю глаза и долго стою, зажмурившись. Открываю — в голубом небе светит солнце. Сердце успокаивается. Затмение… да, но только в моей голове…

Справа проплывает калитка, сделанная из межкомнатной двери, маленькая облупившаяся ручка вздернута вверх. Я знаю, что уже проходил мимо этой двери, или все-таки это была другая дверь?

«(Девочка) Нас облаяли собаки. Мы идем домой, но мы заблудились. Ходим кругами. Людей нету. Наверное, все в церковь ушли. Ни единой души. Очень страхово. (Мальчик) Из-под земли торчит рука, она коричневая. Наверное, тут база военных…»

Как хорошо, что они шутят, думаю я. Благослови детей, которые умеют шутить, даже когда потерялись. Я пытаюсь улыбнуться, но рот словно онемел.

«(Девочка) Идет странный человек с сумкой. Он идет спиной вперед. И он повернут к нам только правой стороной. Правосторонний. Все это очень напоминает мультик… не помню, как называется. Может быть, мы идем по концу земли. (Мальчик) Тут летает гравитациальный человек, у него три руки и голова… прямо открытый мозг, и в мозгах глаза… Я тоже расскажу вам историю. В Мохабине ходили зомби и открывали зомби-гробики! Хотя стареньких людей нельзя так пугать, у стареньких сердце может остановиться. Даже взорваться может от страха».

Вполне, думаю я. Взорваться, как пустая коробка из-под сока. Хлоп — и все. Я чувствую себя старым. Я прикуриваю одну сигарету от другой. По обе стороны дороги стоят незнакомые дома, в незнакомых дворах лают собаки.

«(Девочка) Мы встретили собаку-демона… Ночью она писает на столбы кровью. А еще мы видели стеклянных людей. Они не двигаются, но если правильно смотреть, краем глаза, то тогда двигаются. (Мальчик) Вика, а когда мы домой придем? Хочу домой. (Девочка) Скоро. Смотри, еще один забор с дверью… Ай, больно! Не трогай камни — они горячие! С-с-с, обожглась…»

Голоса обрываются. В наушниках звучит какой-то шум — возможно, плеск воды, возможно, пустоты. Я буквально выдергиваю из кармана телефон, наушник выпадает из уха, и направляюсь к почтовым ящикам на углу, общим на несколько домов. Ящики ржавые, они шелушатся и едва слышно потрескивают. Я бросаю телефон в ячейку с табличкой «Интернет», и он исчезает внутри, провод наушников всасывается в узкую щель.

От камней поднимается пар.

Я догадываюсь, что заблудился. Похожие дома, улицы, перекрестки. Единственный ориентир — озеро; я уверен, что выйду к нему, если поверну направо и буду придерживаться этого направления, но дом родителей в другой стороне. Или уже нет?

В голове звучит голос мальчика, не конкретные слова, а скорее интонация. Когда я понял, что голос мальчика — мой собственный голос? Сразу? Как только услышал его — свое — имя… Стасик… Стас? Наверное, но это понимание сидело так глубоко внутри, что я не мог докопаться. Оно медленно выходило, как заноза с гноем… Вышло бы, не вернись я в Мохабин? Сколько мне тогда было — пять? шесть?

Мальчик и девочка… я и моя двоюродная сестра… но как, как? Ведь на записи — современный Мохабин: реконструкция ФОКа, объявления… Что все это значит? Как они сделали эту запись — таскали с собой бобинный магнитофон с микрофоном?

И что случилось тогда со мной и Викой?

Не помню. Не понимаю. Шкатулка внутри шкатулки внутри шкатулки внутри…

Я сворачиваю направо и бреду по грунтовой колее между кирпичными домиками, несколькими годами вспять сворачиваю налево — деревянный забор, колодец, плешивый кот, колесо от телеги на перекрестке, в жарком воздухе висят лица Вики и Стаса, я прохожу насквозь, год, еще год, улыбки, слезы, семейные праздники, достаю сигарету и закуриваю, дым безвкусный, синеватый, детские сандалии поднимают бурые султанчики пыли, Вика, кричу я, Вика, ты где?..

Прохожу мимо родительского дома. В окне кухни — мама и папа. Мама плачет, уронив голову на стол. Отец смотрит в окно, в ночь, но не видит меня. Я потерялся, я и Вика, и никогда не возвращался назад. Я обхожу дом, но с другой стороны — по-прежнему окно кухни, подпрыгивающие от рыданий плечи мамы, пустота во взгляде отца. Я кричу и машу ему, пытаюсь приблизиться к ограде, но она отдаляется. Обхожу с другой стороны. Окно кухни. Мама. Папа.