Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 18)
— Нейроэмиссия? Боже… Бедный! — В ее взгляде было неподдельное сочувствие.
— Ты же не скажешь, что это зря?
— Нет, — прошептала она. — Только… Прости, что я — твоя головная боль.
— Ой, да ладно, полдня поболело…
— Двое суток, Егор, двое суток.
Я поморщился.
— Мужчина должен превозмогать и преодолевать. А художник — еще и страдать. Иначе искусство станет пресным. Споешь?
Я играл ей, а она пела. Это была чистая импровизация: я начинал, она вспоминала что-то свое — у нее была отличная память, или же она тоже когда-то прожигала свою память машиной, — и я подстраивался под ее ритм, слова, движения и чувствовал, как медленно, со скрипом, звездный механизм приводит в движение свои шестеренки. Я слушал и видел, как из песка поднимаются снежинки и летят вверх, бьют в мое лицо, как где-то высоко уносятся ветром…
— …Потому что не будет выше, смелее и слаще,
Потому что жизнь перешла на бег —
Мы бежим друг от друга все дальше и дальше…
Я видел птиц, чертящих в небесах реверсивные трассы, я чувствовал острый запах горючего, пластиковый ковер под ногами, черный кофе на своих губах. И вино — на ее.
— Мне не все равно,
Что думаешь ты…
Кофе… Вино… Мои пальцы путались между головной болью и гитарой и вновь находили свое место. И мир менялся.
— Обними меня. Я соскучилась…
Мы разбивались на части и снова соединялись под вечно хмурым дождем древнего города, зажигая свечи и рисуя на окнах.
— Это все, что останется после меня,
Это все, что возьму я с собой…
Мы бродили по трамвайным рельсам внутри нагромождений бетонных коробов, дыма заводских труб и ползли по шпалам, ведущим за облака к темной синеве космоса.
— Ты увидишь небо,
Я увижу землю на твоих подошвах…
Мы летели с небес, будто дождь. Мы сражались друг с другом и друг за друга. Мы прощались и встречались снова. Мы…
Мы…
— Стыдливые и смелые,
Смиренные и гордые,
Вечно влюбленные в рассвет…
Я сточил пальцы до ссадин, а она, кажется, сорвала горло — хотя кого я обманываю, это я сорвал, пытаясь подпевать. И ведь не ошибался, хотя понятия не имел, какие нужны слова. Это было, словно мы по-прежнему связаны…
Морская владычица, дева в прозрачном одеянии, впилась в мои губы, обхватила руками, и мое тело ответило само.
— Не думай ни о чем, — прошептала она, — просто будь со мной. Ты мне нужен!
Она ушла, едва забрезжил рассвет. Я еще попритворялся, больше для себя, что сплю, но взбитый песок в палатке был не лучшим местом. Огоньки «нити Ариадны» подсвечивали путь до корабля: там, под толстым белым носом, я и нашел Элину. Она сидела на песке, перебирала струны моей гитары и что-то пела. Я прислушался.
— Ее узнаешь ты,
Видя, что все не так.
Свой лик откроет тем,
Чья вера разбилась в прах.
По чаяньям твоим благой тиран,
держа в горсти,
Ведет тебя путем
Сквозь тени вечности.
Я хотел было намекнуть, что рядом и слышу, но она чувствовала это сама — бросила на меня краткий взгляд, кивнула, приглашая присесть.
Не бросай меня внутри
На погибшем корабле
Идти ко дну.
Тишина немой воды
Скроет путь моей мольбе,
Все, что найду,
Все, что я буду…1
Я дослушал песню до конца, и лишь тогда она отложила гитару.
— Однажды мне стало очень трудно, — сказала она. — Знаешь… Бывает так, что в твоей жизни все не получается. Я хотела петь, мне безумно нравилось создавать миры и видеть, как от ритма, песни, музыки вселенная меняется… Это ведь не у всех есть, верно? Когда-то не было у меня.
Она вздохнула.
— Когда я поступила в академию… Ну, ты знаешь, все мы были бестолочами. Но я считала, что должна быть лучше всех — как же, школа с отличием, родители смотрят, нет права на ошибку… Знаешь, как иногда нагоняют страха. Особенно когда решила сделать что-то наперекор, доказать, что можешь решать за себя сама, взлететь — и обжечься. Сколько себя помню, я всегда жила в напряжении: вдруг не справлюсь, вдруг опозорю своих родителей — как я посмотрю им в глаза? Вроде выросла, а все равно… А училась так себе, неважно, и постоянно грызла себя за это. И в личной жизни — вечные нелады, и на работу я поначалу устроилась не ту — посчитала, что не дотягиваю до навигатора, и сидела мелким клерком, составляла карты. А ночами слушала музыку, мечтала и пыталась летать. Без усилителя, понимаешь? — Она невесело рассмеялась. — А когда нашла в себе силы попробовать навигацию, то не получалось ни черта. Точнее, мне так казалось. Тогда-то я и сломалась. Знаешь… Нет, наверное, тьмы сильнее, чем та, что меня накрыла. У меня просто руки опускались, я не могла ничего делать, ни с кем общаться… Знаешь, я ведь всерьез думала о самоубийстве! Однажды я взяла корабль, летела по трассе и почувствовала что-то тяжелое, не нанесенное на карту — планетоид или звезду, не важно. Ты, наверное, понял — это было здесь, это после меня место пометили на карте. И вот… Так мне тогда захотелось втесаться в эту штуку, в самое сердце — чтобы разнесло на всю вселенную, будто и не было меня никогда, не рождалась такая девочка. Знаешь, что меня тогда остановило?
Элина прикрыла глаза, словно вспоминая.
— Корабль, — наконец продолжила она. — Мне стало жалко его. Он ведь не виноват, что я такая дура… А те, кто готовится лететь на нем, — как им без него? А компания? Сколько сил других людей вложено в это корабль!
Она вздохнула.
— Я отвернула в последний момент. А потом возвратилась домой и занялась собой. Пропила таблетки, занялась аутотренингом, с врачами побеседовала. А самое главное — запретила себе печалиться, думать о плохом, оценивать себя так, будто я — самая большая неудачница во вселенной, никчемный, ненужный человек. Запретила, и все. Заставила себя любить. Вот только мне снится иногда ночами, что… Что не успела я.
Она поднялась, взяла гитару.
— Может быть, я все же очень хотела жить. Просто чуть-чуть не успела. Спасибо, что украсил мой мир.
— Но подожди! А как же твоя работа? Сколько лет ты на службе?
— Значит, где-то была такая вероятность. Я нашла ее или успела создать перед гибелью. Все просто!
Пальцы легко коснулись струн, и вокруг зашелестел ветер. Кажется, будет гроза…
— Спасибо тебе, Егор. А теперь иди и не спорь. Помнишь, мы говорили, что стазис можно взломать изнутри и уничтожить? Так вот, нам удалось. Мы стронули линии судьбы — ты сам можешь это увидеть. Самое время уходить, пока сезон навигации открыт.
Она прижала ладонь к моей груди, дотронулась губами — легкий поцелуй на прощание.
И сила, влекущая меня, — такая, которой бесполезно сопротивляться, — сила притяжения, сдирающая одежду и бросающая меня в кенгуриную сумку так быстро и властно, что я не успеваю противиться. И одинокая прямая линия вероятности, уводящая за горизонт событий.
Тряхнуло.
— Егор, я понимаю, что ты сейчас ощущаешь, — конечно, это решил поговорить компьютер, — но должен сообщить…