Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 20)

Танечка откидывает его, снова ерошит тебе волосы и смеется. У нее легкий смех, с ней вообще легко. Ты и забыл, что может быть так легко. Может, и не знал даже.

— Скажи ей, — вдруг просит она, когда ваши взгляды встречаются. Несмотря на улыбку, голос у нее серьезный, и ладонь медленно скользит по меховому ободку капюшона, поглаживая.

И ты — улыбаешься. Глупо улыбаешься Танечке, просто потому, что уже давно научился молчать. Ты можешь многое сказать. О, у тебя дофига слов внутри, шумящих за плотиной, которую никак не прорвет. Например: да я каждый день пытаюсь. Или: если бы все было так просто. Или вот: никогда.

Никогда ты ничего ей не скажешь.

Она не бросит свою работу, у нее есть на это причины. А ты никогда не бросишь ее. И причины тоже — найдутся.

Такова вся ваша жизнь. Вся долбаная жизнь.

Ты смотришь на нее — как она натягивает рукава, чтобы прихлебывать из горячей кружки. Она так любит — чтобы огненно-горячий, и щурится от солнца, и солнце по утрам застывает на вашей кухне. Она поджимает губы. Никак не понимает тебя. «Учитель обществознания, — наверняка думает она, — что это? Зачем вообще нужно? Особенно сейчас?»

Семь лет назад она считала совсем иначе. Но теперь вы мыслите разными категориями.

Ты смотришь на узкие полоски губ и снова пожимаешь плечами. Это ничего страшного, ты привык.

У нее очень простая работа: она ставит штампы. Прямоугольники световых печатей с кодировкой, которую невозможно подделать, шлеп-шлеп. Ты не вдавался в подробности, но когда-то она рассказывала, что у нее в штампах вся столешница. Допустить, допустить, допустить… У верхушки ее стола самые безграничные возможности в стране. Может, и на целой Земле. Может, даже во всей Солнечной системе. Она так давно занимает эту должность. Говорят, никто, кроме нее, не продержался и года.

И все-таки работа очень простая. Шлепай печати, куда уж проще. И ходить не надо: бланки приносят из космопорта, тонкие пластиковые ленты, на каждой из которых — имя и целая история жизни. Она смотрит на экран и вниз, сверяя информацию.

Она редко говорит о работе. Теперь уже вообще ничего, но когда-то рассказывала: невозможно обмануть систему. На экран выводится подкожная информация, и каждый, кто прилетает в космопорт, знает: сюда пускают только чистых людей. В третьем поколении как минимум. Тупиковые ветви, заселившие галактику, не проходят дальше главного здания. Это естественный отбор, ничего не поделаешь. Есть Земля, есть Ак-Инаву, есть еще три главных центра. Оплоты чистоты, которые расселятся по космосу, когда там вымрет генетически негодный материал. Да, мы сделали это сами, чертова генная инженерия. Так бывает, когда играешь в бога. Но ведь есть прекрасные результаты в прикладных областях, а наука требует жертв. Десятки тысяч, и их становится меньше с каждым годом. Не так уж много в масштабах галактики. Все зависит от того, какими мыслить категориями.

Систему не обмануть, но они все равно прилетают. С каждым годом пластик их лент все тоньше — наука не стоит на месте. Шлепать печати, сверять данные — самая дурацкая работа, ей-богу. Но так устроена психология. Кто-то из пограничников тычет пальцем в экран — там имя и вся история твоей жизни. Говорит тебе, чтобы валил на хрен, — и ты устраиваешь бунт. Кто-то приходит к тебе с лентой, на ней — обычная печать, не световая. Световая стоит дорого, никто не будет тратиться на такого смертника, как ты. Но «кто-то» об этом не говорит. Он говорит — простите, мы сделали все, что могли. С вашими документами работали лучшие специалисты, к сожалению, нет никаких шансов, что вас примут в этом космопорту. Ты мрачнеешь, прячешь ленту в карман и реально хочешь извиниться за собственное несовершенство, за то, что отнял время у прекрасных специалистов. Отвергаешь предложение о добровольном кремировании. У тебя ведь есть топливо, о, поверьте. Ты же не дурак — лететь на последнем в такую даль. Ты собирался вернуться, если вдруг что.

Раз в сутки по орбите проходит мусорник. Там всегда дрейфуют корабли старого образца. Очень жаль, но на Земле нет для них топлива. А в космосе нет дураков, которые летят на последнем так далеко.

Их всегда много — кораблей на орбите. Столько не влезет и в два мусорника, потому при упаковке металлопластик сминают в монолитные кубы, как пустые консервные банки.

Ей приносят целую стопку лент с именами, и она смотрит на экран и вниз, сверяет информацию. Потом видит ошибку, ставит простой штамп «Отказать» — и откладывает ленту влево. Или все хорошо, и она ставит световой штамп — и откладывает ленту вправо.

Очень просто, не так ли? Нужно только хорошее зрение и терпение, чтобы делать дурацкую работу и читать весь этот бред.

К концу дня стопка слева похожа на исходную, а справа почти пусто, почти ничего нет.

Руки у нее начинают трястись уже к обеду, а к трем болит голова и дергает глазную мышцу. Она пьет таблетки, ты сам покупаешь ей пластины с красными капсулами, которые пахнут химией и мятой, если случайно надкусить. У нее очень простая и очень нервная работа. Никто не выдерживает на ней больше года. Она держится семь.

Она часто думает: «Когда это наступит? То, что происходит с хирургами в больницах? Сначала их тошнит в морге, потом они ужинают, пока ассистентка держит зажим. Когда уже наступит это блаженное отупение?» — так думает она, ставя штамп и откладывая ленту влево.

У нее нормированный рабочий день. Но если к шести приносят стопку лент, она предпочитает задержаться.

— Ни к чему нагружать сменщицу, — говорит она одним.

— За переработки хорошо платят, — сообщает другим.

Ей кивают, но не верят. Все знают, что она задерживается по другой причине. Ведь если просидеть еще два-три-четыре часа, главное здание космопорта закроют, и можно будет выйти через задний ход и не смотреть в глаза тем, кто… Никому не смотреть в глаза.

У нее действительно есть другая причина. О ней никто не знает. Но узнает, конечно, это лишь вопрос времени. Когда она представляет, что будет потом, — становится больно и сладко одновременно. Вот такая причина.

У нее — малочувствительные пальцы, есть справка от врача. Что-то не так с сенсорикой. Вроде бы ничего страшного, но… С каждым годом пластик лент становится все тоньше, а световые печати все мощнее. Она штампует ленты, но вся столешница в «допустить», она же рассказывала. Свет пробил бы целую стопку разом. Но она не станет нарушать закон, кто угодно, только не она. Просто ленты действительно очень тонкие, липнут друг к другу, и иногда так сложно понять, две там или одна, а с сенсорикой пальцев что-то не так.

Ее никто не проверяет. Все знают: систему невозможно обмануть. И она сидит допоздна. Семь лет кряду. И посидит еще немного — ее точно поймают, и справка не спасет, и от сладкой этой болезненной мысли сердце пропускает удар. Что такое пара десятков почти-людей в масштабах целой планеты? Капля крови, если мыслить подобными категориями. Куда меньше капли.

Может, она сойдет с ума еще раньше. К вечеру она не слышит ничего, кроме шума в голове. Она видит только прямо перед собой. Только немного света, тусклого, в конце очень длинного коридора. И дышать получается лишь вместе с городом, вместе с небом над крышами, в распахнутое окно.

А потом на шею ложится знакомое тепло — и отпускает.

Вам никогда не понять друг друга.

Ей тебя точно не понять, и это реально бесит.

Она такая же хрупкая, как семь лет назад, как одиннадцать лет назад с момента вашего знакомства. В свои тридцать шесть — как девчонка, почти прозрачная в огромном свитере с натянутыми рукавами. С огромными глазами на худом лице.

И все же — рядом с ней ты чувствуешь себя слабаком. Даже не потому, что у нее зарплата, как пятнадцать твоих. Хотя и это тоже. А потому, что ночью, когда на кровати рядом образуется еще теплая пустота и ты слышишь шлепок из ванной, тебе хочется выть дурниной в решетку вентиляции. Потому что знаешь: потом она вернется с красной щекой, скажет: «Все хорошо». И ты ничем не сможешь помочь.

Ваша жизнь уже давно не похожа на нормальное существование. Вот такая долбаная жизнь.

Но все-таки у тебя есть одна веская причина, чтобы остаться.

Когда она открывает входную дверь и идет по коридору с тлеющей бездной под стеклом глаз, кто-то должен включать ей свет. Тебе реально страшно, что она заблудится и не дойдет до кухонного окна. И тогда ей будет нечем дышать.

5:00 (Игорь Вардунас)

Холодильник включился ночью. Тишину прорезало низкое электрическое «о-о-ох-х!», и Петр Аркадьевич проснулся. Щурясь спросонья, нашарил взглядом стрелки будильника на прикроватной тумбе, которую освещал льющийся сквозь тюль лунный свет. Часы показывали три. На смену вставать только через четыре. Мысленно выругавшись, Петр Аркадьевич посильнее укутался в одеяло, снова пытаясь уснуть.

А ведь такой хороший сон, и на самом интересном, что, бишь, там было… Ай, черт с ним. Поворочавшись на жестком матрасе, мужчина наконец плюнул и, сев, свесил с кровати ноги, нашаривая тапочки. Взяв с тумбочки очки и, бросив на посапывавшую жену завистливый взгляд, встал и пошлепал на кухню. Выудив из пачки папиросу, открыл форточку и некоторое время курил, наблюдая за двором и вдыхая свежий весенний воздух, смешивающийся с горечью табака. В коридоре негромко урчал старенький советский «ЗИЛ», снаружи громыхнула поливальная машина, где-то на стройке в ответ потявкала собака.