Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 15)
Легкое кружево песни скакнуло пульсом, корабль словно бы из солнечного дня влетел в старый, разбитый тоннель.
«Долго рассказывать. Вообще… Я хотела петь, а родители сказали не заниматься ерундой и идти учиться на нормальную специальность».
«А ты?»
«По-разному. Впрочем, теперь все хорошо».
И она сделала вид, что все хорошо. А когда я попросил ее, она спела смешную песню про желтую субмарину, и тогда все наладилось, если не считать компьютера, который повадился к каждой песне давать историческую справку.
В какой день мы влетели в стену, сказать сложно. В кораблях вероятностного типа с объективным временем вообще проблемы, а субъективное может длиться недели и месяцы — это как трассу проложат. Вероятность — это вечный поиск баланса между затратами энергии и длиной пути, и задача — в том, чтобы смоделировать мир таким, где заданный путь будет энергетически выгодным и, следовательно, принципиально вероятным, осуществимым. Проще говоря, пересоздать вселенную, незаметно добавив что-то свое. Под это подведена целая физико-математическая теория, настолько сложная, что ее выводили и доказывали люди, подключенные друг к другу через искусственную нейросеть: наверное, потому и воплощение сделано по этим же лекалам. Нормальный человек в ней ничего не понимает, зато дашь ее какому-нибудь артисту — тот подумает, хмыкнет: «да я всегда так говорил», да и пойдет просветленный. Вот только ни в музыке, ни в картине не упираешься в стену, способную расхлестать тебя на куски. Хотя…
Элина заметила ее первой. Благодаря ей мы и выжили: видимо, вселенная и правда больше любовь, чем творец. Или же просто разность характеров: мужчина нарисовал и забыл, а женщина постоянно изменяет, дорабатывает, следит.
Поэтому ее истошный крик был и сигналом тревоги, и резким разворотом на трассе: нас крутануло, отжало и пронесло спиралью, прежде чем с размаху ударить о стену. Я успел увидеть ее: миллионы нитей вероятностей, несущиеся к общей цели и резко, словно острым ножом перерубленные у конца пути.
Так, к слову, выглядит горизонт событий у черной дыры. Только дыры замечательно обходятся стороной: их даже удобно использовать в качестве узлов, чтобы крутануться вокруг и сэкономить дорогу и энергию. И чувствуются они всегда отлично. Это же место выглядело обычным, вот только вело себя как…
«Как черная дыра в вероятностях?»
«Я думаю вслух?»
«Ну так нельзя же думать иначе!»
«Странно. Тебя я не всегда слышу».
«Не слышать — это так по-мужски!»
«Может, ты просто не всегда думаешь?»
«Р-р-р-р! Следи за трассой… Черт возьми!»
Нас опять перекрутило. Я по-быстрому нарисовал орбиту, и мы понеслись вдоль горизонта, постепенно сбавляя скорость.
«Я думаю, что наша цель — внутри сферы, — решил я. — Предыдущий навигатор был мужчина, и он был один. Поэтому…»
«…Он влетел внутрь сферы, где корабль либо развалился сразу, либо попытался прыгнуть сам в условиях непросчитываемой нестабильности, после чего уже точно распался на куски», — подхватила Элина.
«Ищем червоточину», — решил я.
Но ее не было и через час, и через два. Тонкие цветные линии переплетались в белое сплошное марево, музыкальные ноты сливались в чудовищную какофонию, разрывающую уши — если бы их только услышать ушами.
«Компьютер! — просил я. — Найди проход!»
Машина, умная и быстрая, искала, но вероятностей было слишком много — они просто не обрабатывались программой. После очередного сбоя и перезагрузки, за время которой корабль летел мертвой неуправляемой тушей, компьютер неожиданно разразился натуральной бранью.
— Да из какого места у них руки растут? — сокрушался он о своих программистах. — Ну явно же переполнение буфера в ядре! Как — ну как, черт их дери? — не сделать обработку исключений в критичном месте?! На боевом сервере?! А если люди пострадают — как тогда?!
«Ну поправь сам».
— Не могу! Нет исходных кодов, плюс защита по уровню доступа. Лучше я не буду это трогать — и без того после перезагрузки каждый раз оказываюсь в новых координатах.
«Смещаешься по баллистической траектории?» — заинтересованно спросила Элина.
— Да.
«А если мы попробуем разогнаться и дойти до конца маршрута по инерции?»
— Два года, шестьдесят дней, двенадцать часов с незначительной в масштабе погрешностью по минутам. Не хватит ни питания, ни кислорода.
«А если выйти на границу сферы? Она-то близко».
«Ты что задумала?»
«Взломать белый шум».
— Три дня, — бесстрастно сообщил компьютер. — Два дня и восемь часов, если повысить ускорение до границы комфорта.
«Дай по границе терпимого. За день управимся?»
— Без вас и за полдня доберусь. Два и восемь, без обсуждения. Начинать?
«Да. И выполняй мои команды: ускорение рассчитать до физиологического предела…»
— Навигатор! — В голосе компьютера прорезались металлические нотки. Ну надо же, а ведь был таким мягким пластмассовым лапочкой. — Во-первых, капитаном являюсь я. Во-вторых, я лучше знаю, до какого предела я могу нагружать человека на борту. В-третьих, если решитесь самоубиться — выйдите из корабля. А пока вы внутри, наслаждайтесь полетом, читайте Азимова и изучайте человеко-машинные интерфейсы. В случае непреодолимости суицидальных интенций предлагаю рассмотреть возможность создания дополнительного человека в целях формирования оперативного резерва.
Я опешил.
«Это что еще за хамство?..»
Но тут ускорение вдавило меня в мягкую стенку кенгуриной сумки, а перед внутренним взором возникла фигурка зеленого робота, похожего на мусорный бачок, с табличкой «Сарказм» в манипуляторе. И гиперссылка, как водится, на «Алгебру человечности» Расмуссена.
Через двое суток я знал ее назубок. Особенно понравился пассаж про то, что юмор и нарочитая грубость успокаивают людей-операторов, которые начинают ощущать вычислительную систему еще одним членом экипажа, «человеком», подобным им самим. Идея хорошая, но на практике просто начинаешь считать программистов сволочами.
Еще через восемь часов нас бросило сквозь границу.
Мир вокруг ревел. Белизна линий выжигала сознание и душу, а тело сотрясал вой и грохот — Элина передавала все, что чувствовала.
«Я тебя сломаю», — шептала она буре, и я чувствовал эту злость. Тонкой иглой она прошила сингулярность звука и света, и внезапно я услышал тонкую, чистую ноту, глушащую хаос вокруг.
Элина пела.
Ее голос развернулся в линию от прошлого в будущее, от границы сферы — в точку назначения, я поймал несущую частоту, усилил и послал нас вперед, кодируя модулирующим сигналом. Корабль дрожал; где-то в его недрах машины выполняли мою волю, укрепляя ее своей безумной, нечеловеческой логикой невозможного. Танец корабля становился все сложнее, узор трассы превратился в многомерное кружево, а потом мы сломались — сначала Элина, потом я. Нас тряхнуло, и мир перестал существовать.
Похоже, нас вытащил компьютер.
Потому что мы очнулись на орбите планеты земного типа, живые и вроде как невредимые. Звенел колокольчик — не тот, который при посадке, а другой, аварийный. Я долго не мог понять, что это. А следом я услышал другой звук и потратил еще время на то, чтобы узнать в нем женский плач.
Это была Элина.
Она лежала, скрючившись, абсолютно голая, возле СЖО и плакала. Я дал команду на высвобождение — сесть на планету корабль сможет и сам, — подполз к ней и обнял, зашептал, что все хорошо, мы живы, целы и я рядом. Не ахти какое утешение — но лучше, чем ничего. Наплевать, что голые.
— Егор! — плакала она. — Я трассу не слышу!
Я же обнимал ее и гладил ее волосы — самое большее, что я мог поделать.
Потому что сам видел лишь бесконечную тьму. Ничто. Нигде. Никогда.
Может быть, именно это случилось с навигатором предыдущего корабля: он перестал видеть из-за аномалии и не смог направлять корабль?
— Компьютер, — позвал я, — скажи: мы можем улететь назад твоими силами?
— Простите, я не могу это просчитать. Рисковать я не имею права и не буду. Кроме того, навигационная система показывает неустановленную ошибку…
— Пустоту?
— Скорее, перегрузку. Но в данном случае это одно и то же.
— Что с первым кораблем? Ты видишь его?
— Есть следы корабля. Он разрушен, спасательные капсулы — на орбите, следов людей не наблюдается. Электронные системы активны, но информация… Спорная.
— Организуй спасательную операцию согласно регламенту. Ты — капитан. Я же…
— Уже. Пока займитесь собой.
Я вдруг понял, что держу в руках девушку. Плачущую, беззащитную, нуждающуюся в заботе. И командую кораблем, сидя голым на корточках. Кажется, Элина тоже поняла это, потому что подскочила, как пружина, смахнула слезы:
— Так, что такого спорного с данными о людях?