Дмитрий Костюкевич – Мю Цефея. Магия геометрии (страница 11)

Грязно-бурую темноту наискось срубает свет из коридора.

— Он ждет, — говорит вошедший Комар. С ним еще какие-то парни. У них каменные лица и, я уверен, вместо сердец тоже камни.

Иду навстречу. Похоже, про эту проклятую теорему мне придется узнать уже от него.

Такое счастье, хоть плачь.

И мы бредем по темным коридорам. Здесь сыро, как будто каждая развилка — это бледная кишка. Кажется, сверху что-то давит. Кажется, там бесконечные океанические просторы, и сквозь них черным айсбергом проплывает левиафан.

Жуткое зрелище, но мне больше не страшно. Я представляю в своей голове, как левиафану на таком же черном рояле подыгрывают ноктюрном. И все скатывается в дешевую пьеску.

Мы пришли. Никто не толкает в спину, не сковывает руки. Просто вежливо приглашают.

Я не противлюсь.

Оказываюсь в обыкновенном кабинете. Отполированный стол, парочка красных диванов, медовый коньяк в резном шкафу.

И оконный ряд. За ним седой Санкт-Петрогрард. Все всегда возвращается.

— Присаживайтесь.

Сам Григорий Михайлович, кажется, повзрослел с тех пор, как мы в последний раз виделись. А может, это просто мой взволнованный ум нарисовал ему новый более зловещий образ. Старый Борсо всегда говорил: «Никогда не доверяй трусливому уму, парень, и итальянкам».

Я сажусь. Мои тюремщики замирают у двери, а потом выходят по команде.

— Как себя чувствуете? — спрашивает Григорий Михайлович.

Я пожимаю плечами.

— Хреново.

— Да, могу понять. Я благодарен вам на самом деле.

— Да ну?

— Ырха была… — И я впервые вижу секундное замешательство на его лице. — Она была настоящим чудовищем.

«А что насчет тебя?» — проскальзывает мысль.

— Впрочем, как и я, — говорит Григорий Михайлович, но сразу добавляет: — Как все мы.

Так что я не могу понять — влез ли он в мою голову или это было простое совпадение.

Я не собираюсь с ним церемониться. Начинаю сразу:

— Чего ты хочешь? Сомневаюсь, что мы тут, чтобы обсудить мое вознаграждение.

Голос Григория Михайловича становится острее, властнее. Он говорит:

— А тебе правда нужно вознаграждение, Шкрипач?

Затем смотрит мне в глаза и отвечает до того как я успеваю подумать:

— Нет, это не про тебя. Не про таких, как ты.

Отвечает правильно.

— Роскошный особняк? Золотой перстень? Я знаю тебя, Шкрипач, ты не представляешь насколько хорошо. Когда ты врешь мне — ты врешь самому себе.

Чертов спрут. Его слова звенят в черепе, но я все же бросаю в ответ:

— И что теперь?

— Не знаю. Ты все-таки смог меня удивить. Ты выбрался из Ки.

— Мы все выбрались.

Он качает головой.

— Нет, только ты. Эти двое не заходили… дальше.

— Мы…

— Вторая могила, Шкрипач. Вторые ворота. Так просто не объяснишь. Француз ведь не рассказывал тебе о Теореме Калигулы?

Я даже выдаю постную улыбку по такому поводу.

— Он воздержался.

— Я могу объяснить. Представь точку.

— Что?

— Первая могила — это точка. Вы не покидали ее, вы остались в точке. Путешествие не протекало за ее пределами.

— И мы все были там.

— Да. Это еще не теорема. Многие входили в так называемую плоскость. У шаманов другое слово для этого, но я не шаман.

«А кто ты у нас?» — проскальзывает мысль. И я жду, что он вновь ответит, словно прочитав вопрос в воздухе.

Но Григорий Михайлович всего лишь спрашивает:

— Что было дальше?

— Нас застали врасплох, полезла всякая чертовщина, и Тулун приказал мне рыть могилу.

— Вот. Вторую. Могила в могиле, точка в точке. Это и есть Теорема Калигулы.

— И что я должен понять из этого?

— Северяне называют такое явление «Ки», потому что в их языке нет понятия «парадокс». Но точка в точке — это как раз он. Черная дыра, из которой невозможно выбраться. Карман.

— Чертовски много болтаешь, но лучше не становится. Я просто нырнул в яму и встретил там новое безумие. Я ударил Ырху ножом и проснулся в той камере.

— Ки закрыт. Теорема нерешаема. В этом весь подвох, я хочу знать… Ты скажешь мне, как проснулся.

Я уже сказал.

Хотя и не планировал чесать языком. Вот и подтверждаются мои худшие предположения. Этот ублюдок не собирается убивать меня, ему нужны ответы, ему нужно, чтобы я остался здесь. Размышлял с ним об аде. Или был лабораторной крысой в этих размышлениях.

Так что я знаю ответ.

— Я покажу.

Встаю с дивана. Впервые ложь дается так легко. Григорий Михайлович, или кто он там на самом деле, слишком занят своей загадкой. Его глаза не засекают, когда моя рука ложится на куртку. Пальцы чувствуют рукоять сквозь ткань.

Я ударю, и будь что будет. Я ударю как умею. Как давно умею. Нужно в сердце. Нужно.

— Ты покажешь мне мой нож?

Все тело сковывает холодом. Я замираю. Чувствую себя так, как чувствовал лежа в той ванне. Ледяной ад, даже пальцем не шевельнуть.

— Серьезно? — Голос Григория Михайловича вновь становится серым, официальным до омерзения. — Вы надеялись заколоть меня?

Я лишь выдыхаю облако белого пара в ответ.

Он встает из-за стола.