Дмитрий Корсак – Черно-белая история (страница 17)

На последней перемене она встала так, чтобы я мог слышать ее разговор по телефону.

— Привет, милый, — проворковала она в трубку. — Ты сможешь встретить меня после школы? Да, хотелось бы. Нет, ничего не случилось. Потом расскажу. Пока, целую.

Не глядя на меня, Лара убрала мобильник в сумку и гордо прошествовала мимо. Спину при этом она держала неестественно прямо.

Я дождался, пока она скроется за дверью кабинета, и поплелся следом. Ты сделала мне больно, но я все равно тебя люблю.

Последний урок я продремал. Ушераздирающий школьный звонок, оповестивший об окончании уроков, заставил меня вздрогнуть. Миновал день, а я так ничего и не придумал. Недовольный собой, я взвалил рюкзак на плечо и направился к выходу.

Я обогнул здание школы, прошел небольшой аллеей, густо поросшей кустами акации, и наткнулся на знакомую вишневую «Мицубиси», припаркованную возле соседнего дома. Рядом с машиной, облокотившись на капот, скучал Ларин приятель. В ожидании подруги он коротал время, уткнувшись в экран своего айфона.

А вот это он сделал зря, потому что из-за угла показались братья Гавс.

Прозвище к местным хулиганам — грозе района — братьям Гаврюшкиным прилипло довольно давно. Уж очень они напоминали персонажей преступной собачьей группировки из диснеевского мультфильма. И вели себя так же. Старший из братьев второй год отбывал срок в местах не столь отдаленных. Средний в этом году заканчивал мою старую школу, и я был немного с ним знаком. Во время отсутствия старшего Гавса он являлся главным исполнителем злодеяний — сто девяносто сантиметров, закаленные в дворовых баталиях. Мозгом банды Гавсов был младший — тощий семиклассник с длинными сальными волосами, задира и провокатор.

Я притормозил и, оставаясь невидимым за кустом акации, принялся наблюдать за развитием событий.

Как я и предполагал, столь лакомый кусок, как ничего не подозревающий лох с дорогим телефоном, не мог остаться Гавсами не замеченным. Братья остановилась, перебросились парой слов, а потом вразвалочку направилась к машине.

Я не слышал их разговора с хозяином «Мицубиси», но и без того прекрасно представлял, что будет дальше. Сначала они попросят позвонить. Если он даст телефон, то это будет последний момент, когда он держал его в руках. Если же откажет, то его будут учить, как они это называют, вежливости.

Все. Парень выбрал второй путь. Он что-то бросил Гавсам сквозь губу. Наверняка что-то обидно-высокомерное, потому что старший из братьев, коротко размахнувшись, заехал ему в живот. А потом добавил сверху. Но парень оказался крепким — на землю не упал и телефон из рук не выпустил. Более того, попытался дать сдачи.

Я не вмешивался. Мое сознание словно раздвоился. С одной стороны, я чувствовал, что нужно вступиться. Но с другой, успокаивал себя мыслью, что мое вмешательство мало что изменит. Как в будущем Лариного приятеля, так и в будущем его айфона. Зато я сам вполне реально мог огрести. Да и что лукавить, глядя на поверженного соперника, я испытывал удовлетворение. Сам бы я вряд ли осмелился съездить ему по физиономии, хотя мне этого очень хотелось.

Однако возле «Мицубиси» становилось жарко. Белая рубашка Лариного друга была забрызгана кровью, струившейся из разбитой губы. Младший из Гавсов стонал, баюкая запястье, чем еще больше раззадорил брата. В руке старшего появился кастет.

Баг! Это уже перебор!

Ноги сами понесли меня в сторону драки.

— Макс, хватит! — крикнул я, вспомнив имя старшего Гаврюшкина.

Но тот, войдя в раж, не обратил на меня никакого внимания. Тогда я бросился на Гавса, уже занесшего кастет над упавшим хозяином айфона. Заломив руку громилы за спину, я с силой толкнул его от себя. Гавс, не удержавшись на ногах, упал. Но, быстро поднявшись, бросился на меня.

И тут раздался истошный крик:

— Алик! Алик! Да помогите же кто-нибудь!

Это была Лара. С глазами, полными ужаса.

Братья в последний раз пнули жертву и, подхватив валявшийся на земле айфон, спешно ретировались.

Растирая ушибленное плечо — как не пытался увернуться, пару серьезных ударов я все-таки пропустил — я видел приближающуюся ко мне Лару. Ее приятель с трудом поднялся на ноги и стоял, тяжело опираясь на капот машины. Его шатало, из разбитого носа капала кровь.

Однако Лара не торопилась помогать ему. С каким-то странным выражением лица она смотрела на меня.

— Как же я тебя ненавижу! — процедила она.

— Лара… Я сейчас все объясню…

— Ты… Ты мне отвратителен.

— Ларочка, дорогая, послушай…

Я сделал шаг к ней. Она быстро отступила назад, словно боясь, что я дотронусь до нее.

— Это гнусно, подло, отвратительно! Натравить этих… только из-за того, что я встретила другого…

Она побледнела, у нее затряслись губы. И на этом белом лице выделялись широко распахнутые черные глаза. Черные от ненависти. Так вот откуда это странное выражение лица — она действительно меня ненавидела. Так, как только один человек может ненавидеть другого.

В поисках поддержки я оглянулся на Лариного друга. Мне хотелось крикнуть: «Ну скажи же ей, как было на самом деле!», но я лишь молча смотрел на него. А он просто отвел глаза.

И вот тут я умер во второй раз…

Я не помнил, куда шел. Но почему-то мне надо было непременно идти. Быстро. Не останавливаясь. Все равно куда. Я не разбирал дороги — какие-то улицы, дома, машины, люди. Но я не видел их. Перед моими глазами стояло белое Ларино лицо. Не слышал я и звуков города, потому что в голове набатом звучало только одно слово — ненавижу, ненавижу, ненавижу… Я ускорил шаг, как будто бы можно было убежать от него. И от голосов, спорящих в моей голове.

— Не нужно было вмешиваться, — говорил один.

— Нет нужно! — возражал другой. — Это был благородный поступок.

— Это был глупый поступок. Отоварили ни за что, врагов нажил, и, главное, девушку не вернул.

— Если бы он не вмешался, то стал бы трусом.

— А так кем он стал?

— Человеком, который поступил правильно, по совести.

— И что? К чему твоя совесть привела?

— К самоуважению!

— На черта ему сейчас твое самоуважение! Ты со своей совестью окончательно поставил крест на их отношениях!

— Это ты поставил крест, устроив эту никчемную драку! Думаешь, она бросила бы своего Алика и вернулась к нему? Ха!

Голоса в моей голове спорили долго. Затем они перешли на крик, доводы становились все абсурднее, и я не выдержал.

— Хватит! Заткнитесь! Не хочу больше вас слышать! Никогда!

Наверное, я громко кричал. А может просто свалился, сраженный мгновенным сном, как это уже случалось со мной в последние дни. Не помню. Помню лишь, как пришел в себя, скорчившись на асфальте. В спину впивались чугунные лепестки ограды моста, внизу медленно несла грязно-бурые воды река.

— Зря ты это, парень. Зря. И что это ты удумал, малец? — приговаривал незнакомый голос. Чья-то рука крепко ухватила меня за локоть. — В жизни всякое бывает…

Я мысленно отмахнулся от него. Насторожив уши, я с недоверием прислушивался к установившейся в голове гулкой тишине.

— Жизнь ведь как слоеный пирог — черная полоса, белая… — продолжал неизвестный прохожий. — Даже если у тебя сейчас черная полоса…

— Знаю я этот анекдот, — буркнул я, горько усмехнувшись и поднимая глаза на собеседника.

Пожилой дядька. Седые виски, блестящая лысина в обрамлении ершика волос, морщины на лбу. Из тех, которые всегда знают «как надо» и которым до всего есть дело.

— Жизнь — как зебра, черная полоса — белая полоса, черная — белая, черная — белая, а потом все. Задница. Вот она и настала.

— Зря ты так, — снова покачал головой дядька. — И сюда зря пришел. Плохое это место, проклятое. В старину, задолго до Петра, здесь было древнее капище, разоренное крестоносцами. Это уже потом на его месте церковь построили. Которую после революции снесли. А теперь сюда, словно мотыльки на свет, слетаются такие вот бедолаги. Притягивает оно их. Только не светом. Пойдем-ка лучше отсюда, пока оно тебя не пометило.

И он потянул меня за руку вверх.

Я попытался подняться на ноги, но почувствовал, что сознание покидает меня.

Часть II. Замок

1

Я передвигаю белую пешку на две клетки вперед. Немного подумав, отвечаю ей черным конем. Это уже третья партия, которую за сегодняшний вечер я разыгрываю сам с собой. Третья, но, скорее всего, не последняя.

Шахматы — единственное средство, пришедшее в мою многострадальную голову, которое смогло бы удержать мои мысли подальше от Лары. Устал я от них. Они, словно старая патефонная пластинка, которая снова и снова проигрывает одну и ту же мелодию, царапая диск иглой, скребли мою уставшую душу. Словно стая голодных крыс, впивались в мою память и, повизгивая от нетерпения, тащили ее к печальному финалу — моему вчерашнему фиаско.

Лекарства, которыми меня накачали вчера в «скорой», а затем в больнице, на время притупили боль, выстроив барьер между мной и моими проблемами. Но сегодня днем эта боль вернулась с новой силой. Сейчас у меня есть шахматы, но что будет ночью? Когда спасительных фигур уже не будет перед глазами, и я останусь один на один со своими воспоминаниями.

Я смотрю на наручные часы (спасибо, хоть их не отобрали вместе с телефоном!) — 20:35. Вот уже 27 с половиной часов я не думаю о Ларе — именно столько прошло с момента, когда я пришел в себя на том злополучном мосту. Откуда мне было знать, что за этим мостом уже не одно столетие тянется дурная слава. Что когда-то давно в этом месте на берегу реки располагалось языческое капище. Что здесь сводят счеты с жизнью несчастные горемыки вроде меня. И откуда я мог знать, что сердобольный прохожий привяжется ко мне, а другие не менее отзывчивые и неравнодушные жители города вызовут «скорую», ибо парень не только решил покончить с жизнью, но еще и разговаривает со своими голосами в голове? Более того, орет на них. А когда не орет, то, словно сурок, впадает в спячку.