Дмитрий Коровников – Курсант Империи - 21 (страница 3)

Тварей такого калибра, как сейчас ползали сверху шаттла и копали снизу, Папа знал не по учебникам. Новгородские богомолы вбили ему в голову правило: если оно ростом с танк и уже нашло к тебе дорогу, дверь ему не открывают. Аппарель для такого гостя — приглашение на обед, написанное на плотной бумаге, с золотым обрезом.

Толик встал с края лавки и поднял руку, как школьник, знающий ответ.

— Господа штурмовики, позвольте вставить слово от человека, который минуту назад ошибался. Я сначала тоже хотел выйти. Даже побежал бы, честное слово. — Он оглядел отсек. — Потом прикинул: шансов, если откроем, ноль. Нет, я конечно готов красиво умереть за Империю, только красиво — это когда тебя не тащат за ногу в яму, чтобы поужинать.

— Драться надо, а не под лавкой отсиживаться! — прилетело из глубины отсека.

— Уважаю вашу храбрость. Но, драться, друг мой, стоит тогда и там, где есть вероятность остаться в живых. Хотя бы одна из тысячи. Здесь она есть. Снаружи... сами понимаете.

— Ты просто зассал.

— Ещё как, — согласился Толик. — Впрочем как и вы все. Только вы от страха хотите поскорее выбраться наружу, а мы со старшим сержантом предлагаем вам подумать и не торопиться.

— Времени нет на подумать!

Молодой штурмовик у переборки опустил ствол и уставился в пол, шевеля губами. Папа поймал это краем глаза и мысленно поставил галочку. Отсек раскололся почти пополам, но граница шла не по нашивкам: на стороне штрафников нашлось с полдюжины штурмовиков, которые в этом не признавались и смотрели в пол. Остальные злобно смотрели на Папу и Толика.

Капеллан всё это время сидел рядом с Мэри и ни разу не поднялся. Ладонь он держал на её плече, смотрел на мигающий огонёк аптечки и на её бледное лицо. Когда шум перевалил через черту, известную одному ему, он повернул голову и произнёс негромко, в пространство:

— «Всякое дыхание да хвалит Господа».

Пояснять он не стал. Крикуны понизили голос.

Кроха мычал себе под нос нечто отдалённо напоминающее колыбельную и разглядывал ботинки.

Тут в неподходящий момент отлип от переборки беззубый. С самого закрытия аппарели он сидел в дальнем углу, и Папа затылком чувствовал, что тот слушает. Теперь рядом были свои, и в нём проснулось то, что просыпается в уязвлённых людях при виде поддержки.

— Не флушайте их, парни! Ждать! Дыфать по очереди! — Он вылез в проход, и перед ним сам собой освободилось место. — Фтрафники! Ф подфале шидели, пока наши на штенах умирали!

Далее, что-то неразборчивое, а в конце:

— Вше вы такие: ф бою жа чужими шпинами, а ф пофле ражговорчивые! Трушы вы! Фше!

— В подвале нас запер ты, — сказал Папа очень тихо. — Гнида.

— Трушы! — Беззубый вошёл во вкус. — Ш такими нам ф одном шаттле шидеть, а они ешё и ругаютша!

Дальше Папа помнил плохо. Он не прыгнул, Папа так не умел: он пошёл, как идёт бульдозер на забор. Кто-то сидящий на лавке попался под ногу и с неё слетел. До беззубого оставалось буквально два шага, когда его схватили справа за руку, слева за другую, а кто-то повис на шее. Ратник взвыл приводами. Папа протащил всех троих ещё метр, беззубый успел юркнуть за плечи товарищей и высунулся оттуда, зашепелявив голосом победителя:

— Фидели? Он на швоих кидаетша!

Подоспели ещё двое, и Папу впечатали спиной в переборку. В лицо ему упёрся чей-то шлем, холодным лбом.

— Господа, давайте без рук! — Толик влез в свалку, ухватил кого-то за наплечник и оказался вдавлен в железо рядом с Папой. Локоть в бронированном рукаве лёг ему под подбородок. — Ох, ребята, — просипел он, — а поговорить?

— Позволю себе заметить, Анатолий, — сообщил Жгутикову из-под лавки Ипполит, по-прежнему лежавший скрюченный лицом в отсек, — что при соотношении пятеро на одного аргумент, боюсь, не будет засчитан.

Через чужое плечо Папа увидел, как встал Кроха. Без спешки, молча, и металлическая лавка под ним скрипнула с явным облегчением. Улыбка осталась на лице великана, а вот глаза улыбаться перестали, и штурмовики, на которых они остановились, вдруг заинтересовались собственными ботинками. Кроха шагнул в сторону свалки. Ратник у него на пути отодвинулся сам, без команды. Кулаки, каждый с добрую голову, висели вдоль бёдер, но уже сжимались.

— Отставить.

Голос был негромкий, на холодно вежливый до ломоты в зубах и ударил сильнее любого окрика. У проёма двери кабины стоял Барятинский, заложив руки за спину. Как давно, Папа не знал, но, судя по лицу, достаточно, чтобы составить мнение обо всех.

Рычков, которого держали пятеро, демонстративно вытянулся по стойке «смирно», насколько позволяли захваты. Лицо осталось багровым, зато переменилось всё остальное: перед начальством у него срабатывало что-то, что сидело ниже гнева.

— Отпустите их, — продолжил полковник. — Не заставляйте повторять на языке, который вам понравится меньше.

Штрафников отпустили. Папа стряхнул с плеча чужие пальцы и выдохнул через нос. Толик потёр подбородок.

— Сержант считает верно, — Барятинский обвёл салон взглядом. — Кислорода, по докладу пилота, часа на три. Цифры я не оспариваю. Но эти три часа кончатся тем же самым, только медленнее и без единого выстрела с нашей стороны. Мы будем умирать, как умирают в мешке: по очереди и очень долго. Я предпочитаю иначе. Лучше уж умереть в бою, чем сдохнуть от удушья, когда в шаттле кончится кислород. И тут правы вы, ребята: через две минуты выбора у нас не останется.

Папа скрипнул зубами. Возразить было нечем, и злость на полковника пополам делилась со злостью на факты.

Перепалка стихла разом, как выключенная. Сказал командир, значит, так и будет, и спорить с этим в отсеке не научились, да и учиться было некогда.

— Боезапас проверить, системы ратников тоже. Первая шеренга — на колено, вторая — стоя, оружие к бою. — Полковник дождался, пока в отсеке зашуршало и защёлкало, и, повернувшись, добавил ровно, почти любезно: — Господа штрафники, не зевайте. Присоединяйтесь. Веселье вот-вот начнётся, было бы обидно, если бы вы его пропустили.

Бронескафы ожили. В забралах побежали зелёные строки самопроверки, зашелестели затворы, магазины защёлкали сначала вразнобой, потом в такт. Штурмовики вставали перед аппарелью в две линии, и у людей, которые секунду назад держали друг друга за грудки, теперь были одинаковый настрой. Беззубый пристроился во второй.

Потом сочтёмся, пообещал себе Папа, хмуро смотря на него. Второй раз за ночь он откладывал этот финальный разговор, и проценты по нему росли.

— А мажорчик где? — Он покосился на дверь кабины.

— Рядовой Васильков остался в кабине. — Барятинский чуть повёл плечом. — Полагаю, ему страшновато выходить.

Папа промолчал и лишь хмыкнул. Несколько минут назад, когда на площади песок под шаттлами встал дыбом, этот же человек забыл, как закрывается рот: лейтенант звал его «Первый!» да «Первый!», а полковник смотрел сквозь лейтенанта, как сквозь оконное стекло. А теперь распетушился и проверяет чужую храбрость. Слова на это у Рычкова нашлись бы, но при начальстве он говорил мало и вежливо, и слова остались при нём. Он лишь отошёл за шеренги, к Толику.

— Чего хмыкаете, сержант? — Толик потирал шею и одновременно менял магазин, что требовало известной координации.

— Сам недавно столбом стоял, — пробасил Папа, кивая в сторону Барятинского. — А теперь про трусость запел. Я уверен, что мажорчик там сидит, и что-то себе придумывает. Я его знаю.

— Придумывает он всегда, — кивнул, соглашаясь, Толки, — главное — чтобы успел.

— Да, времени будет мало, — покачал головой Рычков, тяжело вздыхая и перезаряжая винтовку.

— Санёк успеет.

— Твои бы слова, да Богу в уши...

— Я оптимист. Кроха, ты как? Готов к труду и обороне?

Кроха уже стоял у них за спиной и натягивал шлем. Папа покосился на него.

— Можно, — согласился Кроха.

Капеллан ставил Мэри на ноги. Губы его уже шевелились: псалом он начинал заранее, как другие разминаются перед делом. Мэри открыла глаза и посмотрела на аппарель.

— Что открывают?

— Открывают.

— Наконец-то, — сказала на это Мэри.

Шеренги вышли ровными, хоть на смотр. Штрафники стояли в двух шагах позади: в строй их не звали, а прятаться за чужие спины они не привыкли, и получилась дистанция, которую каждый отмерил по своему характеру. Барятинский встал перед первой шеренгой, спиной ко всем и лицом к аппарели и к тому, что ждало за ней. Спина у него была прямая, как у человека, который назначил цену и теперь собирался получить её сполна. Он поднял ладонь к шлему.

— Пилот. Аппарель. — Он помедлил ровно на один вдох. — Сейчас...

Приказ дошёл до кабины по общей частоте на секунду раньше, чем я успел сделать вид, что не расслышал.

С тех пор как полковник вышел, я отслужил в этом кресле целую карьеру связиста. Ручка настройки была одна на всё, а щелчков у неё набралось, как у кодового замка, и на каждом что-нибудь шипело, пело или говорило чужим голосом: то диспетчерское «принято», то колонка цифр, то кто-то читал координаты тоном, за который явно не доплачивали. На верхней частоте вырос бодрый голос мостика: «Четвёртый борт, освободите канал». Я освободил, потому что мне ничего другого не оставили, и через секунду занял снова. Пятнадцатый раз подряд я давил кнопку, ждал щелчка и говорил в пустоту одно и то же:

— «Аскольд», «Аскольд», это рядовой Васильков. Прошу полковника Кнутова.