Дмитрий Коровников – Курсант Империи - 21 (страница 2)

— Господин полковник, у нас аппарель скоро не будет открываться.

— Знаю.

— А у вас другое предложение есть?

Другого предложения у полковника не было, и эфир это услышал раньше, чем услышал я. В частоте разом заговорили с трёх бортов сразу, перебивая, соглашаясь, пересчитывая патроны и метры, и в этом гуле я успел разобрать самое страшное: люди не спорили о том, выживут ли. Они уже согласились, что погибнут, и торговались только о способе. Открыть — значит минуту работать штыком и получить своё. Не открывать — значит несколько часов просидеть в темноте и слушать, как хрипят от недостатка кислорода твои товарищи.

Я знал, что они выберут. Я, если честно, и сам бы выбрал так же, и от этого мне было особенно неуютно стоять в проёме и молчать.

К Барятинскому подошёл лейтенант — тот самый, что пересчитывал нас по головам и сбился на середине.

— Господин полковник, взводные запрашивают решение. Я не смогу их держать больше двух минут.

— Двух минут мне хватит, — ответил полковник, не отходя от стекла.

Лейтенант посмотрел на его затылок, козырнул неизвестно чему и ушёл в салон, и по тому, как он шёл, было видно, что «двух минут хватит» он уже перевёл для себя на простой человеческий язык.

И в этот момент подал голос ещё один шаттл.

— Первый, это борт три! Аппарель не идёт! Мотор гудит, а она стоит на месте!

— Борт три, докладывайте нормально.

— Да куда нормально! У нас корма в грунте по самую кромку рампы, мы её не сдвинем, она упирается! Мы пробовали боковой люк — он тоже не идёт! Господин полковник, мы под песком целиком!

Пауза в частоте вышла короткая. Её заполнил другой голос, помоложе, и сказал он почти по-деловому, тем тоном, каким читают вывеску:

— Братва, мы замурованы.

Слово пошло по эфиру, как идёт по воде круг. В нашем салоне его услышали все и все замолчали, и в этой тишине стало отлично слышно, что делается снаружи: по обшивке шло ровное шевеление, сухое и обстоятельное, как пересыпают зерно из ковша в ковш.

— Бортам: прекратить истерику в эфире, — сказал Барятинский. — Держитесь.

— Держаться за что?!

Ответа у полковника не было, и он его не придумал. Он просто замолчал, и в эфире осталось шипение и чужая возня, и человек, который в закрытом железном ящике под тремя метрами песка колотил чем-то тяжёлым по обшивке — размеренно, с той дурной надеждой, с какой стучат в стену соседу.

Корпус нашего шаттла снова просел.

Полоса чистого остекления стала шириной в бойницу. Площадь в ней превратилась в узкую жёлтую щель, и в щели этой ещё дрожал свет прожектора, до которого нам уже не было никакого дела.

— Господин полковник. — Пилот заговорил, не поворачивая головы. — Ещё две такие просадки, и хана. После этого мы не откроемся. Ни мы, ни втрой...

— Сколько у меня времени?

— Две минуты. Может, три.

— Этого достаточно, — кивнул Барятинский, приняв окончательное решение.

Он отлип от стекла и выпрямился.

— Первый — всем. Приготовиться…

— Нельзя этого делать, господин полковник, — воскликнул я, услышав слова Барятинского и поняв, что он собирается отдавать приказ на открытие аппарелей. Вышло громче, чем я собирался, и в кабине это прозвучало почти неприлично. — Не открывайте и прикажите другим.

Барятинский повернулся ко мне медленно, всем корпусом.

— Вы предлагаете мне сидеть и ничего не делать, рядовой?

— Я предлагаю выиграть немного времени.

— Смысл?

— Он есть всегда. — Я сглотнул. В горле у меня было сухо, и я списал это на воздух, хотя воздух был ещё ни при чём. — У меня, возможно, есть решение.

Барятинский смотрел на меня несколько секунд, и лицо у него было такое, будто ему в гостиной предложили сыграть на деньги.

— Изложите.

— Не могу.

— Васильков…

— Не успею, господин полковник. Пока я буду объяснять, наши две минуты кончатся. Да, и вы мне не поверите. — Я подождал полсекунды и добил, потому что вежливость здесь стоила дороже, чем мы могли себе позволить. — Вы мне сегодня уже один раз не поверили. Про подкоп.

Желваки у него заметно дёрнулись.

— Что ты делаешь?

— Мне нужна связь с «Аскольдом». — Я уже был у панели управления, пытаясь разобраться со связью. — Точнее, мне нужен полковник Кнутов.

— Кнутов нам не поможет.

— Не факт.

Барятинский переглянулся с пилотом, ища союзника своему умозаключению — Васильков от страха сошёл с ума.

— Соедините меня с «Аскольдом», — попросил я пилота. — Я тут запутался в ваших кнопках и частотах.

Пилот встрепенулся.

— Верхняя связь. — Он ткнул пальцем. — Вот эта. Держите, пока не щёлкнет, отпустите и говорите. Канал занят мостиком, вас перебьют. — Он подумал и добавил тише: — И, рядовой, вас там не станут слушать. Вы…

— Штрафник. Знаю. Давайте. Куда?

За спиной полковник Барятинский уже уходил в проём.

— Господин полковник!

В ответ игнор и молчание.

— Вас... то есть нас же перебьют за полторы минуты!

— Вероятно. — Тихо ответил он, выходя из кабины. — Штурмовик умирает с открытым забралом, Васильков. В темноте, пуская пузыри, умирают другие.

— Генерал Ли отдал приказ! Шаттлы не покидать!

— У генерала на мостике достаточно воздуха, — был ответ полковника, уже шагнувшего в салон.

И его последняя фраза:

— Пилот. Открыть люк по моему сигналу.

Глава 2

Старший сержант Рычков объяснял в третий раз, и голос у него при этом опускался, что у Папы всегда означало худшее.

— Считаем вместе. За люком их тысячи. Гораздо больше, чем было в прошлую ночь. Вы сами видели, когда были на стенах. Нас тут горстка. Ну, положит каждый по десять, хотя по десять никто не положит, и по нам всё равно пройдут, как по грядке. Открытый борт — минуты жизни. Закрытый — часы. А над нами, между прочим, если вы забыли, висит линкор, и на мостике у него есть кому думать.

Двадцать с лишним человек в броне. Забрала у большинства были подняты, и лица блестели, как у бегунов на исходе дистанции: воздух ещё был, но уже переставал быть незаметным. Дежурный свет делал всех одного цвета, цвета остывшего чая, и в этом свете любой довод выглядел усталым.

— Несколько часов в железной коробке, которую ещё и ведёт вниз, — отозвался штурмовик, стоявший ближе всех. — Дождёмся, что аппарель вообще не откроется. Тогда выбирать будет не из чего.

— А когда откроем, будет из чего? — усмехнулся Папа. — Разница одна: сейчас мы хотя бы живы.

— Штурмовики не отсиживаются в железных гробах, — заявил кто-то сзади и, кажется, сам удивился, как красиво это вышло.

— Штурмовики, сынок, живут до тех пор, пока дышат, — парировал сержант, выступавший сейчас спикером партии разума.