Дмитрий Коровников – Адмирал Империи – 69 (страница 3)

Первые залпы легли по вымпелам противника с предельной дистанции — с такой, с которой обычно не стреляют, а вежливо обозначают намерения. Карусель вокруг фортов второй «линии» споткнулась на полном ходу. Крейсер противника, чересчур увлёкшийся очередным заходом в чужой «тыл», поймал корпусом сразу несколько плазменных зарядов, вспыхнул изнутри и развалился, не завершив манёвра; эсминец, шедший у него в кильватере, попытался выскользнуть из-под очередного залпа и вместо этого встретил его носом. Ещё пять кораблей получили повреждения разной степени убедительности — и этого хватило. Уцелевшие бросили своё занятие, разом забыли о фортах и нырнули под защиту основной эскадры Суровцева, а та по-прежнему жалась к связанным кораблям Зиминой, прикрываясь их корпусами от чужого огня и продолжая зачищать их изнутри, отсек за отсеком.

Для меня в этом бегстве была двойная выгода. Во-первых, дорога вдоль второй «линии» очистилась. Во-вторых — и это нравилось мне куда больше — противник стянулся в одну точку, компактно и удобно. Тот, кто прячется за щитом, редко задумывается, что щит заодно закрывает ему обзор и связывает манёвр; эскадра Суровцева собственными руками заперла себя в координатах, вокруг которых я уже начинал возводить стены.

— Дорога свободна, господин контр-адмирал, — доложила Завадовская, хотя карта и без неё говорила то же самое.

Пападакис выдохнул. По-настоящему, всей грудью — кажется, впервые с того момента, как мы снялись с позиции.

— Вот, что вы имели в виду, Александр Иванович, — он кивнул на форты, — когда сказали, что «работают профессионалы».

— Вообще-то я имел в виду себя.

— Ааааа. Тогда, разрешите спросить, «что дальше» — кивнул Пападакис, заранее опасаясь ответа.

Ответ у меня был готов, и опасаться его следовало не Пападакису.

— Лейтенант Завадовская, общий канал ещё раз.

— На связи, господин контр-адмирал.

— Коменданты, дополнение к приказу. К координатам сражения в лоб не подходить. Расходитесь по обводной и берите район в кольцо: ваш рубеж — внешняя сфера. Обволакивайте сектор. Ни один корабль противника не должен покинуть этот район без вашей, так сказать, письменной визы. Исполнять.

Я отпустил клавишу, и сотни отметок на карте начали медленно, почти неощутимо расползаться веером, охватывая сектор сражения по окружности.

Медленно — ключевое слово. Ходовая скорость крепости — четыре единицы; для боевого корабля это не скорость, а направление мысли. Но у кольца из четырёх сотен фортов есть качество, которого нет ни у одной эскадры в галактике: его нельзя отогнать, продавить или переиграть манёвром. Оно не догоняет — оно наступает, как прилив по расписанию, и всякий, кто останется внутри к моменту смыкания, будет объясняться уже не со мной, а с четырьмястами очень обиженными комендантами.

Рано или поздно моему дружку — Валериану Суровцеву придётся уходить. Абордажи не длятся вечно; трофеи нужно уводить, повреждённые корабли — спасать. И вот тогда обнаружится любопытная деталь: двери, через которую вице-адмирал сюда входил, больше не существует. Существует сплошная стена, у которой нет ни флангов, ни тыла, ни настроения торговаться.

Пападакис, к слову, оценил замысел раньше всех: я видел, как он смотрит на расползающийся веер отметок, беззвучно шевеля губами, — считал, через сколько кольцо станет сплошным. Судя по лицу, арифметика ему нравилась.

«2525» тем временем дошёл до второй «линии» и скользнул под прикрытие её уцелевших крепостей. Впереди, в минуте хода, лежал центр сектора — сцепка мёртвых и полумёртвых кораблей, за которой пряталась эскадра Суровцева.

— Капитан, — сказал я, — ныряем внутрь. Курс — на связанные корабли, сближение до дистанции кинжального огня.

Айк, который только-только позволил своим плечам опуститься на сантиметр, вернул их на прежнее место.

— Господин контр-адмирал. — Он выдержал паузу, подбирая формулировку, и я великодушно не торопил. — Сегодня вы уже ставили меня в известность, что мы атакуем превосходящего противника. Я смирился. Затем вы подняли четыреста фортов, и я успел поверить, что дальше будет легче. Беру эту веру обратно: теперь вы предлагаете броситься в самую гущу кораблей противника. Это называется лезть в пасть ко льву, и у меня от этого снова портится настроение.

— У вас удивительно точный организм, капитан Пападакис: настроение у него портится строго перед делом.

— Это организм командира корабля, господин контр-адмирал. Он обязан предчувствовать беду.

— Где ты видишь там львов, капитан? — усмехнулся я. — Львы — это наши связанные тросами корабли, а те, что вокруг, — обычные гиены...

Глава 3

Первый залп мы получили через пару секунд после выхода из тени крепостей.

Стреляли трое — ближайшие к нам из тех, что прижимались к внешнему краю свалки. Их командиры увидели на экранах ровно то, что я и собирался им показать: одинокий лёгкий крейсер, идущий на сближение самым нахальным из возможных курсов. Канониры у них оказались не хуже командиров. Поле «2525» вспыхнуло, приняло залп и погасило его, отчитавшись на пульте честной цифрой: минус шесть процентов.

— По нам работают, господин контр-адмирал, — сообщил Пападакис тем ровным голосом, каким предупреждают о начале дождя. — Пока три.

— Пока, — согласился я. — Держать прежний курс. Поле сместить на нос.

Каждое попадание отдавалось в корпусе не звуком — звуку в пустоте взяться неоткуда, — а короткой дрожью настила под ногами, словно кто-то большой снаружи проверял крейсер на прочность костяшками пальцев. Мостик работал молча: вахта у нас была из тех, что нервничает до боя и после, а во время боя — считает.

Считать было что. Огонь противника не отличался кучностью — сказывались усталость расчётов и потрёпанные системы наведения, зато отличался упорством: залпы шли размеренно, как платежи по кредиту, и каждый забирал у нашего поля свои два-три процента. Пападакис уводил крейсер короткими противоартиллерийскими зигзагами, не ломая общего курса; со стороны это выглядело, наверное, как походка человека, который очень старается казаться трезвым.

Свалка тем временем надвигалась, занимая экран. Вблизи место сражения ещё меньше походило на боевой порядок и ещё больше — на затонувший порт: сцепленные тросами линкоры и крейсера эскадры контр-адмирала Зиминой висели в пустоте тёмными глыбами; между глыбами перемигивались вспышки абордажного боя; вдоль бортов ползли чужие челноки; из пробоин выходил воздух, на глазах превращаясь в иней и медленные облака обломков; и всю эту мёртвую архитектуру обнимали, прижавшись вплотную, «живые» корабли Суровцева — обнимали так тесно, что со стороны нельзя было разобрать, кто кого держит.

Среди глыб я нашёл ту, ради которой сюда шёл. Линкор «Елизавета Первая» стоял во втором ряду сцепки, растянутый тросами сразу на три стороны, тёмный и обесточенный, как его соседи. Несколькими минутами ранее император сообщил мне, что контр-адмирал Зимина покинула борт на шаттле. Куда ушёл этот шаттл, не знал ни он, ни я, и эту мысль я аккуратно отложил в сторону, чтобы она не мешала рукам.

План на ближайшие несколько минут выглядел коротко: дойти и найти Настасью Николаевну. Всё остальное начиналось после этого и не имело смысла до него.

— Лейтенант Завадовская, форты ближней дуги второй «линии» — на приём. Канал держать открытым постоянно, понадобится быстро.

— Канал открыт с момента нашего выхода, господин контр-адмирал, — Завадовская ответила, не отрываясь от пульта. — Коменданты смотрят на нас всем составом. По-моему, они за нас болеют.

— Передайте, чтобы болели деятельно.

— Дистанция кинжального огня по «Елизавете» — пять минут, — Пападакис вывел отметку линкора на главный экран и обвёл её рамкой, как обводят в календаре день, которого боятся. — Если эти пять минут нам дадут.

Оговорка была уместной. К трём стреляющим кораблям присоединился четвёртый, следом пятый; поле вздрагивало всё чаще, и цифра на пульте таяла — восемьдесят один, семьдесят четыре, шестьдесят восемь. Утешало меня в этой арифметике одно обстоятельство, и оно же выводило из себя моих оппонентов: стрелять по нам они могли только частью орудий. Корабли Суровцева сами загнали себя в объятия чужих корпусов — пристыкованные, притянутые тросами, спрятанные от крепостной артиллерии за бортами эскадры Зиминой, и теперь наружу у каждого смотрела в лучшем случае треть батарей. Укрытие, которое они себе выбрали, работало исправно. В обе стороны.

Какое-то время противник честно пытался решить задачу имеющимися стволами: пять кораблей молотили по одному крейсеру третью своей артиллерии и наблюдали, как медленно, до обидного медленно тает его свеженькое поле. Потом на той стороне кто-то грамотный сравнил скорость этого таяния с моим подлётным временем, получил неприятный ответ и принял решение, которого я ждал с самого начала.

Они начали отдавать швартовы.

Первым из кучи выскользнул эсминец: отцепил тросы, оттолкнулся маневровыми и боком, по-крабьи, пошёл вдоль кромки свалки, разворачиваясь к нам носом. За ним потянулись два крейсера, ещё один эсминец и линкор. Логика их командиров была безупречна, как всякая логика, в которой потеряли одно слагаемое: на открытом пространстве по наглому одиночному крейсеру можно работать всеми орудиями сразу, а не частью.