Дмитрий Коровников – Адмирал Империи – 69 (страница 2)

Был и второй слой проблемы, поганее первого. Вокруг самих фортов, зайдя им в «тыл» ещё в первые минуты сражения, ходили корабли Суровцева — полтора десятка вымпелов, которые методично, без спешки и героизма, выбивали фортам силовые установки и орудийные башни. Форт — сооружение величественное и по-своему несчастное: он слишком медлителен. Вся его жизнь состоит в том, чтобы стоять, где поставили, и надеяться, что противник окажет любезность и зайдёт с той стороны, куда смотрят стволы. Противник любезности не оказал.

Мой первоначальный план был прост, как строевой устав: идти к сектору сражения вдоль линии фортов, прижимаясь к их корпусам, — под таким зонтом «2525» не достала бы ни одна эскадра в галактике. Оставалась сущая мелочь: сначала отогнать от фортов тех, кто резвился у них за спиной.

— Разрешите вопрос, господин контр-адмирал? — Пападакис возник над картой рядом со мной. Голос у него был подчёркнуто ровный — тот особый ровный голос, которым командиры кораблей сообщают начальству, что считают его план самоубийством, но субординация им дороже жизни. Впрочем, поправлюсь: жизнь Айку Пападакису тоже была дорога, и он никогда этого не скрывал.

— Разрешаю, капитан.

— Чем именно мы собираемся отгонять от фортов полтора десятка вымпелов? У нас один крейсер. Лёгкий. Я не математик, но пропорция меня смущает.

— Ты командир крейсера, Айк. Это почти математик.

— Как командир крейсера, — Пападакис аккуратно принял подачу, — я обязан напомнить: я люблю этот корабль, дорожу экипажем и питаю определённую слабость к собственной персоне. Ни с одним из троих расставаться не планирую.

— Похвальная честность.

— Тогда позвольте рассчитывать на ответную, Александр Иванович. Признайтесь прямо: одному крейсеру их не отогнать.

— Одному — нет, — легко согласился я.

Пападакис выразительно обвёл взглядом тактическую карту, на которой в радиусе досягаемости не значилось ни одного свободного корабля под нашим флагом, затем оглядел мостик, словно подкрепление могло прятаться за пультами, и снова повернулся ко мне.

— Тогда кто, позвольте узнать, этим займётся?

— Господин контр-адмирал, — не дождавшись ответа, Пападакис понизил голос до того уровня, на котором докладывают о пожаре в трюме, — если это очередная импровизация…

— Обижаешь. Импровизирую я исключительно от бедности.

Я посмотрел на хронометр. Время подходило.

— Не переживайте, капитан, — я загадочно улыбнулся. — Работают профессионалы.

Глава 2

Союзников во второй фазе сражения у меня было четыре сотни, и ни один из них об этом пока не догадывался.

Справедливости ради, я и сам узнал об их существовании в новом качестве минуты полторы назад — с той секунды, когда посмотрел на карту и понял: резервов у меня нет, времени на их создание нет тоже, а значит, резервы придётся брать из подручных средств. Флотская наука называет это изысканием внутренних ресурсов. Я называю честнее: посмотреть по сторонам с достаточной степенью отчаяния.

Тактическая карта разворачивала сектор передо мной во всей его неприглядности. Форты второй «линии», те самые, под прикрытием которых я собирался подойти к месту побоища, переживали трудные времена: действующих в цепи оставалось не больше сотни, и число это медленно, но исправно уменьшалось. Беда была в их невысокой подвижности. Крепость разворачивается медленно и торжественно; пока комендант доворачивал батарею на обидчика, обидчик успевал описать ленивую дугу и снова пристроиться ему за спину. Корабли Суровцева крутили вокруг фортов свою карусель с уверенностью пассажиров, выучивших расписание: заход, залп по силовой установке, отход, разворот, новый заход. Фортам в этой схеме отводилась роль мишеней, которым из вежливости разрешили отстреливаться.

Мою дорогу к сектору сражения эта карусель перекрывала надёжнее любого минного поля. Соваться в неё на одном лёгком крейсере означало пополнить собой статистику, а у меня на сегодня имелись другие планы.

Где-то внутри этого пока закрытого для меня сектора скитался маленький трофейный шаттл с единственным пассажиром на борту, и каждая минута, потраченная мной на поиски дороги, могла стоить его пассажиру жизни. Об этом я разрешал себе думать ровно столько, сколько полезно для скорости решений, и ни секундой дольше: страх за конкретного человека — плохой штурман, он всегда прокладывает курс по прямой.

Я повёл изображение выше, к внешним границам сектора, — туда, куда последние полчаса старался не смотреть, потому что смотреть туда было обидно. Там стояла первая «линия» обороны: четыре сотни фортов, сквозь строй которых эскадра Суровцева в самом начале сражения прошла на полном ходу, не удостоив их ни залпом, ни манёвром уклонения, ни выстрелом из главного калибра; сотни вооружённых до зубов сооружений, где расчёты стояли по боевому расписанию, реакторы держали полную мощность, орудия были заряжены и наведены в пустоту, а вся их роль в решающем сражении за Сураж-4 свелась к роли зрителей, которым забыли раздать программки.

Оскорбительно? Безусловно. Но у всякого оскорбления есть полезное свойство: оскорблённый человек рвётся доказать, что его списали зря.

— Лейтенант Завадовская, — позвал я.

Анфиса Сергеевна обернулась от пульта раньше, чем я закончил произносить её фамилию. Лейтенант Завадовская принадлежала к той редкой породе офицеров, для которых чужой приказ — вопрос личной чести.

— Общий канал на первую «линию». Все коменданты разом, как тогда — со второй.

— Все четыреста, господин контр-адмирал? — уточнила она тоном хозяйки, которой сообщили, что гостей будет четыреста, и которая прикидывает, хватит ли стульев.

— Вам жалко для меня собеседников, лейтенант?

— Напротив. Канал будет через сорок секунд.

Ни вопроса «зачем», ни поднятой брови. Подозреваю, прикажи я соединить меня с генеральным штабом противника — лейтенант уточнила бы только формат протокола.

Она уложилась в тридцать пять — подозреваю, исключительно из профессиональной гордости. Четыре сотни отметок на карте одна за другой мигнули готовностью приёма, и я взял слово.

— Говорит контр-адмирал Васильков. — Я произнёс это буднично: торжественность хороша на парадах, а в бою она съедает время. — Коменданты первой «линии», слушайте приказ. Разорвать магнитные тросы построения, общий контур поля погасить. Разворот на маневровых двигателях, курс — координаты сражения. Идёте на помощь фортам второй «линии» и кораблям эскадры императора. Огонь по кораблям противника открывать по готовности, с предельной дистанции, сближения не ждать. Подтверждение — исполнением.

Я отпустил клавишу передачи и приготовился к самой унылой части дистанционного командования — к объяснениям. Кто я такой, почему распоряжаюсь чужим соединением, где санкция штаба и отчего приказ выглядит так, будто его сочинили в горячке. Опыт подсказывал, что на такие разговоры уходит от пяти минут до бесконечности, и бесконечность в списке моих ресурсов не значилась.

Объяснять, к счастью, не пришлось. Ни одного раза, ни одному человеку.

Коменданты первой «линии» не проводили это время с закрытыми глазами. Они видели на своих картах, как вторая «линия» по моему приказу разбила общее построение и развернулась; они слышали в эфире мой голос, когда я отдавал те же самые распоряжения, и наблюдали, чем всё закончилось, — развернувшиеся крепости ударили из орудий по эскадре Суровцева и выбили из неё часть кораблей, а другую часть заставили прижаться к нами кораблям, чтобы не быть уничтоженными.

Убеждать этих людей не требовалось: они всё сражение простояли у заряженных орудий и ждали, когда о них вспомнят. Люди в крепостях не были ни трусами, ни растерявшимися новичками — они были дисциплинированным войском, которого лишили управления, а дисциплинированное войско без управления страшно только самому себе. Им не хватало двух вещей: приказа сверху и единого командования. Обе эти вещи я только что выдал им одним сеансом связи, бесплатно и оптом.

Подтверждения пошли потоком. Короткие, сухие, без единого вопроса и без единой лишней секунды между ними; эфир, который только что был кладбищем чужих докладов, за минуту наполнился деловым многоголосьем четырёх сотен экипажей, дорвавшихся наконец до собственной войны. Кто-то из комендантов, не удержавшись, добавил к подтверждению короткое «давно пора» — без позывного, чтобы не отвечать за лирику. Я сделал вид, что не расслышал: устав в такие минуты рекомендует лёгкую глухоту.

Завадовская вела этот хор, как дирижёр, которому впервые в жизни выдали полный состав оркестра: сортировала подтверждения, глушила наложения, выстраивала очерёдность каналов — и на моих глазах четыре сотни разрозненных гарнизонов за считанные минуты превратились в одно соединение с одним командиром. Со мной.

А вскоре первая «линия» и вовсе перестала быть линией.

Магнитные тросы лопались по всей длине построения; общий контур поля погас разом — на карте это выглядело так, словно кто-то выключил за ненадобностью длинную праздничную гирлянду. Крепости, освободившись друг от друга, тяжело и вразнобой поворачивались на маневровых двигателях, и в самой этой неуклюжести читалось особое, медленное достоинство: так поворачивается к насмешнику человек, которого слишком долго считали мебелью.