Дмитрий Коровников – Адмирал Империи – 68 (страница 2)

К чужому линкору не стыкуются для переговоров. Переговоры уже состоялись: их итог читался с карты по тому, как «Елизавета» рвалась из тросов, пока ей было чем рваться. Теперь она не рвалась. Теперь у её переходных узлов строились штурмовые группы, и я слишком хорошо представлял, сколько их набирается сразу с четырёх кораблей. Против экипажа нашего линкора этого хватит с запасом. Арифметика выходила короткая и вся против Настасьи Николаевны.

Вице-адмирал Суровцев не спешил, и эта неспешность говорила о нём больше любого досье. Так двигается человек, у которого выигрыш уже лежит в кармане и который может позволить себе разгладить мундир перед тем, как войти за ним.

— Абордаж, — сказал я вслух, потому что молчать об этом было ещё хуже.

— Да, — согласился Айк Пападакис.

— И у нас впервые за день развязаны руки, — добавила лейтенант Завадовская. — Зонды подтверждают: в обоих тоннелях по одному вымпелу. Ваши распоряжения, господин контр-адмирал?

Распоряжения. Слово было правильное, уставное, и оно повисло в воздухе, пока я смотрел на две слипшиеся отметки в центре карты.

— Лейтенант, дальность до «Елизаветы»? — спросил я, ещё не зная, зачем спрашиваю.

— Девять минут полного хода, — ответила Завадовская. И, помолчав, добавила: — Восемь, если капитан Пападакис разрешит перегрузить маршевые.

— Разрешит, — нехотя согласился Айк.

Никто из нас троих не произнёс ни слова о том, что приказа не было.

— Как же крепости? — спросил, наконец, Пападакис.

— Останутся на позициях и справятся без нас, — ответил я. — Два вымпела, при всём уважении к чужой смекалке, заслон не прорвут.

— Тогда готовим расчёт разгона. Пока только расчёт.

— Он готов минуту как, — улыбнулась Анфиса Сергеевна, отвечая за меня своему капитану.

— Чего же мы ждём?

— Вашего приказа, господин контр-адмирал.

— Считайте, что вы его услышали. Машинное — готовность, курс пока прежний.

— Есть курс прежний, — кивнул Пападакис.

Я думал о женщине на борту этого линкора. О женщине, с которой я поссорился из-за пустых дыр в пространстве, которую обокрал по всем правилам военной науки и которая всё это время была права. Казённое слово «дорога» здесь не годилось: дорогой бывает вещь. Настасья Николаевна была из тех потерь, после которых эскадру пересчитывать бессмысленно. Мы не сказали друг другу и половины того, что следовало, — я был уверен, что время на это ещё найдётся. Сегодня время нашлось у Суровцева.

И следом, второй волной — хотя ей полагалось идти первой, и её опоздание тоже кое-что говорило обо мне, — накатила мысль о мальчике.

Иван Константинович так и не покинул «Елизавету Первую». Вся Империя, сколько её осталось верной присяге, помещалась сейчас в одном маленьком пассажире линкора, который скоро начнут вскрывать снаружи и изнутри. Я охранял от вымышленных эскадр два пустых коридора, а настоящая беда тем временем подошла вплотную к каюте моего государя.

Император всё ещё был там.

Глава 2

Облегчение от того что тоннели оказались пусты и нам с «тыла» ничего не угрожает, продержалось несколько секунд.

Ровно столько мне понадобилось, чтобы перевести взгляд с двух злополучных тоннелей обратно в центр сектора. Там продолжалось то же, что и минуту назад, только в меньшем составе: эскадру Зиминой доедали. Раньше я хотя бы мог говорить себе, что стерегу единственную дорогу врагу в тыл; теперь у меня не осталось и этой лжи для внутреннего пользования.

Надежда на карте тоже имелась, и называлась она второй «линией» построения контр-адмирала Зиминой. Крепости заканчивали разворот. Сто с лишним исполинов — все, кому чужие канониры ещё не выжгли силовые установки и артиллерийские палубы, доворачивали орудийные порты в сторону кипящего центра и начинали искать цели. Каждый ствол там по мощности не уступал главному калибру линкора. Сто с лишним таких стволов — это симфонический оркестр. При условии, что за пультами музыканты, а не сто человек, одновременно уронивших по роялю.

— Общий канал по второй «линии», — приказал я. — Всем комендантам.

— Канал открыт, — отозвалась лейтенант Завадовская.

— Говорит контр-адмирал Васильков. Слушать внимательно, повторяю ещё раз. Огонь — только по ясно опознанным целям. По захвату, по подтверждению, по одной. Никакой стрельбы по площадям, никаких «примерно туда». В центре сектора перемешаны оба флота, и ваш заряд не станет разбираться, чей борт ему подвернулся. Разбираться обязаны вы — до выстрела, а не после. Кто не уверен в цели, тот не стреляет. Повторяю: не уверен — не стреляет.

Эфир отозвался вразнобой уставными подтверждениями. Голоса были разные — молодые, хриплые, торжественные, и в каждом звенело одно и то же: наконец, дождались. Людей, которых почти час держали под огнём, наконец допустили к ответу, и удерживать их от азарта предстояло мне — по дальней связи, через полсектора.

Через минуту наблюдения за действиями артиллеристов я повторил всё то же самое, слово в слово, и велел Завадовской ставить этот приказ на повтор каждые десять секунд.

— Господин контр-адмирал, — прорезался голос, немолодой и обстоятельный, — а ежели цель сцеплена тросом с нашим кораблём? Считать разрешённой?

— Считать запрещённой. Всё, что ближе трёх корпусов к любому нашему борту, — запретно.

— Понял вас. Жаль.

— Жаль, — согласился я и закрыл общий канал.

— Узнаю голос, — заметил Пападакис. — Это он при передаче второй «линии» выспрашивал у вас, кто ответит за смещение секторов обстрела?

— Он самый. Тогда я счёл его занудой.

— А теперь?

— А теперь выясняется, что зануда — лучшее, что может случиться с орудием такой мощности.

Пападакис слушал всё это, не отрываясь от своих экранов.

— Вы им не доверяете, Александр Иванович, — сказал он.

— Я им доверяю. Я не доверяю ближнему бою. Этих ребят учили стрелять по полигонным голографическим щитам, где щит один и своих рядом нет. Сегодня у них задача обратная: своих — куча, и все движутся.

— Тогда вам понравится то, что я вижу, — Пападакис кивнул на экран. — Первые захваты подтверждены. Начинают работать.

Первый залп второй «линии»: по всей дуге разворота вспухли и погасли десятки пусковых отметок.

Развёрнутая крепость бьёт из одного орудия. Со стороны это выглядит скупо. Для одного отдельно взятого корабля без энергощитов это выглядит как конец света, назначенный лично ему.

Первым выпал эсминец противника: заряд снёс ему кормовую надстройку вместе с половиной двигателей, отметка вильнула и поползла прочь, теряя ход. Вторым был лёгкий крейсер. Он не вильнул — он остановился, разом, как останавливаются часы.

На мостике «2525» никто не позволил себе ни возгласа, ни аплодисментов, но воздух ощутимо переменился: люди вспомнили, как выглядит попадание по чужим.

— Попадание, цель потеряла ход, — лейтенант Завадовская зачитывала доклады, едва поспевая. — Ещё попадание... Третья цель, прямое в артиллерийскую палубу... Коменданты ведут огонь по графику захвата, очередь целей растёт, Александр Иванович.

— Дистанции?

— Ближние и средние. Бьют аккуратно, господин контр-адмирал. Пока — аккуратно.

Слово «пока» она выделила настолько, чтобы я его расслышал.

— Потери противника фиксируете?

— Фиксируем, — радостно отозвалась Завадовская. — Несколько вымпелов лишились хода, у двоих выбита артиллерия. Подтверждённых уничтожений нет: коменданты бьют по машинным отделениям и орудийным палубам, как приказано.

— Правильно бьют. Нам нужен противник, который не стреляет, а не противник, который красиво взрывается.

Несколько минут сектор работал на нас. Крепости выцеливали тех, кто держался на отшибе: одиночные вымпелы, охранение, повреждённых, отходивших на восстановление щитов. Корабли Суровцева выходили из строя один за другим — без героики и фейерверков, обыденно: потерял ход, потерял орудия, потерял интерес к сражению.

— Признаю, — сказал Пападакис, наблюдая, как очередная чужая отметка гаснет до жёлтого. — Канониры фортов стреляют лучше, чем я о них думал.

— Они стреляют лучше, чем сами о себе думали. В этом и состоял главный риск.

— Перехват открытых частот противника, — Завадовская вывела звук на мостик. — Думаю, вам стоит послушать.

Эфир противника звучал так, как звучит всякий эфир, в котором план перестал совпадать с действительностью. Кто-то требовал доложить, откуда огонь. Кто-то докладывал и сам себе не верил. Кто-то вызывал флагмана, не дозывался и с горя вызывал соседа. Слова были разные, интонация одна — интонация людей, обнаруживших, что декорации в виде фортов у них за спиной начали серьёзно уменьшать количество кораблей их эскадры.

Один голос запомнился мне особенно: немолодой, командирский, он трижды подряд повторил в пустоту один и тот же вопрос — кто ведёт огонь по четвёртому ордеру, и с каждым разом в нём убывало командирского и прибавлялось человеческого. Я мог бы ответить. Воспитание не позволило. Вскоре частоту накрыло глушение уже с их стороны: на флагмане сообразили, что паника, транслируемая в открытый эфир, работает на противника.

— Минуту назад самым обманутым человеком в секторе был я, — сказал я. — Приятно было передать это звание.

— Получателям достаётся, — отозвался Пападакис.

Впрочем, звание неудачников у них отобрали быстро.

Паника во флоте живёт до первого внятного приказа, а внятные приказы были той статьёй снабжения, в которой Валериан Николаевич Суровцев никогда не знал дефицита. Самого приказа я не слышал, но содержание читалось по манёвру на карте, как по губам. Видимо, с флагмана коротко привели капитанов в чувство: перемена началась почти одновременно по всему центру сектора.