Дмитрий Королёв – Вторая книга (страница 2)

– Жестковато, – произносит Андрей, задумчиво откладывая кость на широкое блюдо. Тщательно вытирает руки, пододвигается к девушке. Потом добавляет: – Довольно жёстко и не совсем логично, по-моему… какая-то питбулева логика.

– Ничего, у всякой логики есть основания быть, – улыбаясь, продолжает стихийный искусствовед, обращаясь уже скорее к Андрею, – и, между прочим, умело выбрав нужную логику, можно доказать кому угодно что угодно. Например, Диоген смог сам себя убедить в безосновательности своего недовольства собственной бедностью, когда, мучимый завистью к богатым афинянам, вынужденный питаться одним только хлебом да листьями, увидел, как подбежала обыкновенная мышка и стала подбирать упавшие на пол крошки – никакие роскошества ей не нужны. Так он обрёл ясность духа. – Рассказчик хлебнул пива, огляделся вокруг, и в речи его послышались задорные нотки. – Искусство как унижение и унижение как искусство свойственно природе человека. Например, Андрей первозванный, именем которого назван Андреевский спуск, достиг святости не только в силу личного знакомства с Христом, но и потому, что с радостью принял ровно такую же смерть. Его распяли в Партах, причём сделано это было правителем города наперекор желанию жены, а выбор орудия казни казался тому остроумным ответом на проповеди христианства, которые Андрей продолжал, даже находясь на кресте. Так он обрёл святость. До этого финального момента он обошёл много земель, через Малую Азию, Фракию и Македонию, добрался до Крыма, по Днепру поднялся до здешних мест, до этой самой кафешки. Побывал у будущих новгородцев, и у варягов, и у римлян, затем вернулся во Фракию, где в посёлке Византии на месте будущего Константинополя организовал христианскую церковь. Кстати, – ещё более оживился оратор, – как вы думаете, уж не из-за христианства ли развалилась, в конце концов, Римская Империя? Есть основания полагать, что дело не в этом. Не знаю, почему такая очевидная мысль пришла мне в голову только на днях – я должен был сообразить это давным-давно… Дело вот в чём. Как известно, в древнем Риме год начинался с марта. Позже, по понятным причинам, отсчёт стали вести от рождества Христова, и начало года сместилось на январь, но – при этом никто не стал переименовывать месяцы. А они в римской традиции имели весьма простую нумерологическую основу в своих названиях: сентябрь-октябрь-ноябрь-декабрь – это же седьмой-восьмой-девятый-десятый; в романских языках такое должно звучать явно.

– Погоди-погоди, – отрывается от своего занятия Андрей, – а что насчёт августа? Он же должен быть… ммм… сексабрём?

– Твой сексабрь назвали в честь Октавиана Августа, римского цезаря. Но я не об этом. Ведь что получается: долгими столетиями римляне жили с невероятным психологическим дискомфортом, называя девятый месяц седьмым, десятый восьмым и так далее. Кто же это выдержит? Вот они и не выдержали. Опустили руки перед варварами, которых психологические проблемы не волновали.

– Ой, мальчики, – отрывается от своего занятия Леночка, – это что же получается, теперь и наша страна распадётся?

– С чего это вдруг? – удивляется незанятый мальчик.

– Ну, как же, – следует ответ, – теперь ведь и у нас будет такой же дискомфорт, как и у римлян. Разве что ты про сексабрь никому ничего больше не расскажешь, а мы с Андреем всё забудем.

– Хм, занятно. Нет, Леночка, ничего не получится: любая мысль, если даже её заткнуть в одном месте, обязательно выберется на свет в другом; кто-нибудь ещё додумается, не сдержится и расскажет всем. Хотя, знаешь ли, это ведь не самый разрушительный код для самоубийства цивилизации. Мы погибнем гораздо раньше, чем общество одолеют психологические комплексы. – Его лицо делается невероятно серьёзным. – Нас погубит медицина. Так, вчера ваш покорный слуга попал в руки бесчинствующей группы стоматологов. Несчастная жертва – которая по счёту! – лишилась нескольких зубов, здорового сна, достойной пищи – ещё говорю им: «Ребята, неделю без еды я точно не продержусь!» – и всяких средств к существованию. А они в ответ: «Да у вас во рту золотое дно!» – и хохочут, грабители в белых одеждах.

Рассказчик дожидается реакции, потом смеётся сам и, понизив голос, как будто речь идёт о совершеннейшем пустяке, интересуется: – Кстати, Андрей, насчёт нашей договорённости… я имею в виду… – он делает характерный жест пальцами, будто бы потирающими банкноту.

Андрей понимающе кивает головой, лезет в бумажник, извлекает оттуда несколько новеньких купюр солидного достоинства, дважды пересчитывает их и, улыбаясь, небрежно протягивает перед собой; долго не весу держать руку ему не приходится. Деньги сменяют своего временного владельца, и очередной их обладатель неуловимо преображается, будто какая-то проблема, доселе державшая его в напряжении, на некоторое время отступила; он шутит: – Дружище, предлагаю Андреевский спуск переименовать в твою честь! – затем тревожная морщина с его лба исчезает, он тихо бормочет: «Но что вам за толк в словах?» – и становится беспечным и беззаботным.

Так они сидели и говорили, с любопытством заглядывали в завтрашний день, видя там прекрасное будущее, до которого рукой подать. Солнце, склоняясь к закату, проникает своими тёплыми лучами глубоко под навес, преломляется в пустеющих бокалах и продолжается на темнеющем столе причудливыми тенями. Один счастливец со сладкой улыбкой на лице изучает влияние соли на образование пивной пены, другой целует ручки милой девушке, и ничто не в силах помешать прекрасному вечеру: ни отголоски грозы на подступах к городу, ни вчерашний дождь. Ах, да если бы… Но что ж… Я сижу в четырёх стенах, пью горький чай и гляжу, как над чашкой всё ещё вздымается остывающий пар, неторопливо клубясь и принимая почти живые формы.

Месопотамия

Так случается. Жизнь только-только начинает принимать отчётливые, вполне приличные очертания, как вдруг…

Мы не станем утверждать, что всему виной непростая экологическая обстановка. Определённое воздействие на популяции оказывает и она, – так, из отравленных океанических вод нет-нет, да и всплывёт какое-нибудь чудище, от которого у самых смелых средневековых фантазёров, сочинявших небылицы о всяческих морских змеях, волосы на спине встали бы дыбом; или, например, птицы из-за перенаселённости в фермерских хозяйствах, заражаясь птичьим гриппом, подвергаются репрессиям и мрут, как мухи; а в лесах Амазонки недавно обнаружилась жуткая мутация наших отдалённых четвероруких родственников, потрясшая натуралистов тем, что у многих её мужских особей стручок оказался загнут кверху крючком, совершенно непригодным для дела. Ещё менее мы склонны пенять на политические квазиорганизмы, протянувшие свои осьминожьи щупальца по все концы планеты, запустившие их в информационные сети и в серое вещество серой массы. Как известно, этот род паразитов питается чувствами публики, а та частенько страдает синдромом бесцельной вовлечённости и неразделённой политической любви. И, конечно же, дело вовсе не в дамах. По крайней мере, в нашу замечательную эпоху любое человеческое существо с признаками сильного пола может рассчитывать на некоторое количество поклонниц; достаточно быть хоть немного достойнее обезьяны. Даже у хмурых собирателей бутылок обыкновенно имеется дама сердца, а то и не одна. Но, так или иначе, приходит время, и…

…вдруг человек начинает метаться, как волк между загонщиков и красных флажков, и мучиться неодолимым желанием перемен.

Вполне вероятно, всё это происходит потому, что внешние обстоятельства будто налагают на молодой растущий организм некий метафорический гипс; и стоит только немного побыть в неподвижности, как потом уже измениться будет почти невозможно. Ведь ломать придётся себя. Тот, кто чувствует это, иногда совершает удивительные поступки.

А теперь, чтобы лучше рассмотреть один из таких прыжков через красную линию, отступим немного назад. В историю.

Древнейшие люди на территории Месопотамии, иначе называющейся Междуречьем или Двуречьем, что располагается в Передней Азии по течению Тигра и Евфрата, появились в эпоху неолита. Мы не можем сказать достоверно, какого они были роду-племени, но впоследствии, вполне вероятно, на их генетическом материале (и уж точно на их костях) возникли такие города-государства, как Эриду и Лагаш, Урук и Ашшур. Им на смену пришло Шумерское царство, потом Вавилон и Ассирия.3 Эти земли переходили из рук в руки Персии, империи Александра Македонского, государств Селевкидов и Аршакидов, за них дрались Иран, Парфия и Рим, позднее – Иран и Византия. Арабы, придя с Аравийского полуострова, распространили ислам, арабский язык и, таким образом, самих себя. Багдад, возвысившийся на пересечении торговых путей, блистающий минаретами, академией, обсерваторией и библиотекой, стал привлекательным и для завоевателей. Его брали монгольские войска, затем армия Тимура. Под свою власть его возвращал Иран, однако позже уступил Османской империи. Становой хребет английской колониальной политики в регионе, Ост-Индийская торговая компания, наряду с военно-морскими операциями, помогла Великобритании оттеснить от ближневосточных дел Голландию.

Когда нефть приобрела стратегическое значение, Ираком весьма заинтересовались немцы, но из-за увлекательных событий Первой мировой реализовать свой интерес не успели. Англичане в 1916 г. были биты под Багдадом турецкими войсками, однако немного погодя разделили песочно-нефтяной пирог с французами, заглотив его через пару лет целиком. Возможно, сейчас кому-то непросто вообразить, что Англия, это ныне скромное островное государство, могла ещё в начале XX века вершить судьбы планеты. Но таков порядок вещей, так развиваются социальные образования. Так, неся цивилизаторское бремя, ещё одни островитяне подчинили огромную тихоокеанскую территорию, Корею и Китай, и если бы не возросшая американская мощь и освободившиеся руки СССР, вернувшие японцев в пределы Японии, они бы шли к потере колоний несколько дольше. Так и спустя сотню лет мало кому приходит в голову, что со временем США превратятся из государства номер один в аграрный придаток развитого мира. А дела в колонии шли по нормальному сценарию, с полноценными восстаниями. С годами страна обрела статус независимого королевства, затем революционной республики. Многолетняя война светского Ирака с исламистским Ираном не дала сторонам ничего, кроме боевого опыта и орденов на генеральских мундирах, зато обогатила поставщиков вооружений. И привлекла к себе внимание новых мировых держав.